В эфире: Информация
Ср 14 Ноября
17:13
Бессмертный полк: история в звуке

Радио ЗВЕЗДА представляет проект "Бессмертный полк: история в звуке". Мы собрали рассказы наших слушателей о войне, услышанные от их отцов, дедов и прадедов.

Слушайте этот проект в эфире Радио ЗВЕЗДА 9 мая.

  

Светлана Макарочкина:

"Макарова Галина Сергеевна родилась 25 декабря 1921 года на Дальнем Востоке. В 1936 году с родителями переехала в Ульяновскую область. В самом начале войны – добровольцем ушла на фронт. Служила в штабе 157-го гвардейского артиллерийского полка.

Случай, о котором я хочу рассказать, произошёл осенью 1942 года. В самый разгар Сталинградской битвы. Военные почтальоны работали на передовой, чтобы солдаты могли отправлять письма родным прямо из окопов. Полевая сумка Галины была уже полной, когда её окликнул пожилой пулёметчик: «Дочка, мне бы письмецо домой послать, а бдительность терять нельзя. Немец вот-вот попрёт. Ты уж помоги мне. Я продиктую».

Галина достала бумагу и начала записывать. В эту минуту гитлеровцы пошли в атаку. Пулемётчик открыл огонь, но тут же ткнулся лицом в землю и затих. Это был его последний бой… и последнее письмо родным.

В ноябре 1942 года Галину тяжело ранило – осколки пробили плечо, повредили ногу, оставили глубокий шрам на лице.

Галина Макарова-Сидоренко прошла всю войну. Она была награждена Орденом Отечественной войны I степени, медалью «За боевые заслуги» и «За победу над Германией»".

 

Елена Солнцева:

"Мой дядя Виктор Немтырёв ушел на фронт в 1943 году. Служил в составе экипажа самоходного артиллерийского орудия.

Nemtyrev1

Я расскажу вам историю, которая произошла с ним 31 декабря, накануне нового, 1944 года. Да что там Новый год! В этот день моему дяде исполнялось 20 лет.

Дело было в районе села Вильск, на Украине. Витя и его товарищи получили приказ задержать немецкие танки, которые рвались на помощь к окруженным гитлеровским частям. Во время боя их самоходку подбили. Наводчика тяжело ранило.

Мой дядя был заряжающим, но навыками стрельбы тоже владел. Он в одиночку продолжил вести огонь, а когда закончились боеприпасы – покинул машину и вытащил из нее остальных. Сам Виктор получил серьёзные ожоги и был отправлен в госпиталь.

Через несколько месяцев он вернулся на фронт и снова сумел отличиться – метким выстрелом уничтожил вражеский наблюдательный пункт.

Мой дядя – Виктор Ильич Немтырёв – был награжден Орденом Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги»".

 

Сергей Сысоев:

"Мой отец, Николай Иванович Сысоев, не любил говорить о войне. Но всё-таки несколько фронтовых историй мне удалось услышать. Сегодня я хочу рассказать вам одну из них. Дело было под Ленинградом, в самый разгар блокады. Мой отец командовал зенитным расчётом – прикрывал город от налётов немецкой авиации.

Как положено, связью в полку занималась отдельная рота. Связистам на этом участке фронта приходилось нелегко. Немцы знали их примерные маршруты, и тянуть кабель часто приходилось под обстрелом. И вот случилось так, что восстанавливать связь оказалось просто некому.

До войны мой отец увлекался радиотехникой и кое-что в этом понимал. Его и назначили главным по связи. Командир полка выделил бате двух помощников, начертил на карте сложную кривую линию и пожелал удачи.

Отец на карту посмотрел и думает: «А зачем в обход ползти? Напрямки – всяко ближе!», и повёл бойцов по самому короткому пути. С заданием справились быстрее, чем обычно. Явились к командиру с докладом. Тот выслушал, побелел весь и говорит: «Куда ж вас, чертей, понесло? Там же мины фашистские!» Отец только плечами пожал: «Не знали, мол».

Зато связь с той поры не обрывалась. Немцы и подумать не могли, что кто-то решится прокладывать телефонный кабель по минному полю".

  

Алексей Горчаков:

"В детстве именно этот рассказ деда – Василия Трофимовича Грашина, сержанта, командира отделения разведки 1075 стрелкового полка – как-то особенно мне запомнился. Это потом, когда я уже повзрослел и узнал много о трагической и героической судьбе 2-й Ударной армии, всё встало на свои места.

...Волховский фронт. Во время очередной атаки советский танк застрял на нейтральной полосе. Встал как вкопанный. Ни туда, ни сюда. Машина превратилась в неподвижную мишень. А кругом – лес да болота. Экипаж растерялся. Где свои, где чужие? И давай из пушки... то по гитлеровцам, то по нашим позициям сгоряча лупить.  

И вот тогда мой дед получил задачу. Взять с собой пару бойцов-разведчиков, пробраться на нейтральную полосу и передать застрявшим в болоте танкистам, что мы скоро будем наступать.

Танк они быстро нашли. Но как к нему подойти? Люки-то закрыты. Только башня вправо-влево вертится и пушка вместе с ней. Чуть высунешься – сразу выстрел. Экипаж как деда и его разведчиков заприметил – так пару раз громыхнул из орудия в их сторону. Для профилактики. Мол, кто бы ты ни был – не высовывайся! Ситуация – круглая. Что делать? Помог родной русский язык. Докричались бойцы до экипажа. Всё им рассказали. Так потом этот танк нашу атаку ещё и огнём поддержал. Вот такая история".

    

Елена Кандакжи:

"Мой папа – Семён Иванович Муха – родился в 1919 году. Всю войну прошёл военным фотокорреспондентом одной из центральных киевских газет. Я, правда, не помню, как она называлась.   

...У отца была любимая собака - овчарка. Добрая, преданная, ласковая. Он даже хотел взять её на фронт, но командование не разрешило.  

В назначенный день отец попрощался с родными и отправился к месту сбора. Что тут с овчаркой началось! Она лаяла бесконечно, волком выла, а потом... а потом сорвалась с привязи, взяла след и прибежала туда, куда и хотела, на место формирования воинского эшелона. Нашла отца. Командиры, простые солдаты – опытные и новобранцы – от такой преданности, верности растрогались необычайно. В результате начальники позволили папе взять собаку на передовую. Потом её зачислили в кинологический полк. Отец сильно переживал разлуку, а когда узнал, что собака погибла в бою – неделю ни с кем не мог разговаривать.

...В самом конце войны отец получил осколочное ранение в лёгкое. После Победы – вернулся домой. В 1960 году он скончался от боевых ран. Мне тогда было три года..."

  

Саша Игорева:

"Мой прадед, Леонид Осипович Чиновников, родился в 1911 году. На фронт его призвали в самом начале войны. Прадедушка воевал в составе 30-й армии. Оборонял Москву. После тяжелого ранения, полевого госпиталя – был назначен командиром отдельного батальона собак-миноискателей. Освобождал Прибалтику. Обезвреживал гитлеровские фугасы.

После Победы мой прадедушка был направлен сапёром под Ленинград.

История, свидетелем которой он стал – всегда вызывала у него слёзы.

...Наши бойцы разминировали подступы к городу. Там повсюду остались минные поля. А в то время из эвакуации возвращались жители, с фронта приезжали солдаты-герои. И вот молодая женщина с трехлетней дочерью вышла встречать своего мужа – а он уже спешил по просёлочной дороге навстречу семье. Но тут... девочка увидела неподалёку на обочине красивый цветок и решила его сорвать... побежала вперёд и... на глазах родителей трёхлетний ребёнок наступил на гитлеровскую мину... и погиб.

...Мой прадед не любил говорить о войне, он знал, как страшно терять друзей и родных, как больно видеть детей, оставшихся сиротами. Наше поколение должно помнить о подвиге тех, кто приблизил Победу. Помнить, чтобы сохранить мир..."

  

Анна Николаева:

"Мой прадедушка Николай Герасимович Герасимов родился в 1921 году в республике Чувашия. В колхозе работал конюхом. До войны был призван в армию. Служил в Монголии. Окончил курсы водителей и уже на фронте перевозил снаряды на передовую. Несколько раз был тяжело ранен. После госпиталя стал зенитчиком. На Курской дуге его взвод попал в окружение. Все однополчане – погибли. Николаю Герасимовичу прострелило обе ноги, контузия... ни пошевелиться, ни с места сдвинуться. И тут совсем рядом послышалась немецкая речь. Затем – выстрелы. Это гитлеровцы добивали наших раненых. Добивали в упор. Из последних сил, превозмогая боль, зенитчик Герасимов смог укрыться за телами уже погибших товарищей. Но фашисты пуль не жалели... Ещё два ранения. И дедушка потерял сознание.

Очнулся через день, когда услышал... на этот раз уже русскую, родную речь. В госпитале Николай Герасимович помогал другим солдатам – тем, кто не мог сам написать домой. Он выработал почти каллиграфический почерк - чтобы родственники бойцов смогли понять содержание письма. Его хотели комиссовать, но этот самый каллиграфический почерк, собственно, и помог дедушке вернуться на фронт. Младший сержант Герасимов стал писарем при штабе маршала Рокоссовского.

После Победы дедушка вновь стал работать конюхом. Лошадей он обожал, а рассказывать о войне – не любил".

  

Екатерина Шатрова:

"Мой дедушка Евгений Андреевич Шатров родился в 1924 году. На фронт попал в 1943-м – как раз в это время началась операция «Багратион» по освобождению Белоруссии. На станции Спас-Дименск гитлеровская авиация разбомбила поезд с нашими солдатами, уцелевшие побежали в лес.

Евгений Андреевич рассказывал – на передовую они шли на своих двоих. Два дня топали по местам, где были бои: разбитая техника, мёртвые люди, убитые лошади... Геройство у новобранцев резко поубавилось.

Им было всего по 17-19 лет. Когда их увидел армейский повар, то, аккуратно накладывая кашу, удивлённо и жалостливо спросил: «Мальчики, это вы-то... пришли воевать?!"

Служил дедушка в стрелковом полку, затем миномётчиком был, радистом. Работал в паре с помощником. Евгений Андреевич носил на груди приёмопередатчик, а помощник – батареи питания. При наступлении приходилось держать связь на ходу. Прошли Белоруссию. Восточную Пруссию: Кёнигсберг, предместье Варшавы, Прагу. Форсировали Одер.

Войну дедушка закончил на Эльбе, в 70 км от Берлина. Оттуда отправлял посылки домой, в Кострому, помогая маме и сестре, которые в это время меняли вещи на продукты...

В Германии наши солдаты несли дежурство в небольшом полуразрушенном городке, а жили у одной местной фрау. Приносили ей продукты, а она их кормила. Бойцы рассказывали хозяйке, что же они повидали на прошедшей войне, но фрау... так и не поверила, что немецкие горе-вояки убивали детей..."

  

Сергей Селин:

"Этот рассказ записал в своей тетради мой дед Василий Григорьевич Селин. Василий Григорьевич родился в 1920 году в деревне Святое Брянской области, в 1940 году был призван в Красную армию, во время Великой Отечественной войны служил в разных подразделениях: 79 танковый полк 40-й танковой дивизии, 38 мотострелковая бригада, 899 стрелковый полк 248-й стрелковой дивизии, с сентября 1944 года учился в Ленинградском военно-топографическом училище. Описанный в рассказе случай произошел в селе Пичуга – это в 27 км от Сталинграда вверх по реке Волге. В этом селе дед находился в первой половине 1942 года после отступления из Украины. Соответственно и продуктовый паёк был весьма скудным, так что приходилось бойцам своими силами добывать себе дополнительные калории. А вот и сам рассказ: «На южной окраине села Пичуга, на высокой горе между двух оврагов, поросших мелким озимым дубняком, стоял красивый домик. Рыбачки не раз нам говорили, что у старухи, живущей в этом домике, есть всё – хлеб, сухари, рыба. Мы с Симанжонковым решили проведать старушку. Пришли, справились о бабушкином здоровье, но и без расспросов было видно, что старуха ещё ядрёная, упитанная, лет эдак под пятьдесят. Спросили: «Может что надо сделать по плотницкой части или напилить, наколоть дровишек?». Но старуха ни на какие компромиссы не шла. Я заметил, будучи солдатом, что пожилые женщины к солдату относились с большим недоверием, чем молодые. Но в конце концов старушка уважила нашу настойчивость и согласилась, чтобы мы принесли от берега Волги дровишек. Принесли. Я и поныне помню эту проклятую крутую гору, как было трудно носить дрова. Ну, думаем: «Теперь поедим!». И вот, старушка выносит нам по зелёной кружечке кислого снятого молочка и по стандартному сухарику. О, Боже, какая скупость! Во дворе столик и скамеечка. Сели, жуём, от расстройства сухарь застревает в горле. Едим медленно, переговариваемся. Как бы наказать старуху за её жадность и эксплуатацию? Старушка бегает то в дом, то из дома. Пытаемся заговорить, ей некогда. Смотрю, Симанжонков встал, отвязал пасущуюся на привязи козу, открыл дверку в огород и направил туда козу. Сидим, изучаем, как попасть на чердак. Коза по огороду направилась в дальний угол. Старушка быстро заметила, что нет козы, начала звать. Мы помогли: «Да вон она, в огороде». Старушка в огород, Симанжонков на чердак, и через секунды с чердака слетело два мешка – я их перебросил в овраг в дубняк. Сидим, беседуем, старушка вернула козу на место. Обменялись любезностями, помогли поругать козу. До свидания. Спустились в овраг, подальше унесли мешки – в одном сухая вобла, в другом перья. Хорошо спрятали. Вечером почти вся батарея грызла воблу, а ближайшие друзья спали на перьевых подушках вместо соломенных»".

  

Юрий Иванович Шаповалов:

"В июле 1941 года мы, семьи военнослужащих, были вывезены на эсминце с острова Гогланд в город-крепость Кронштадт. Переход для нас, в целом, закончился благополучно, хотя в небе постоянно висели немецкие самолеты, а воды Финского залива бороздили немецкие подводные лодки, и уже перед самым Кронштадтом мы попали в сильную бомбежку, нас остановили на рейде, где мы пережидали, пока не закончится налет немецкой авиации, потом мы выгрузились и добрались до своего дома в центре Кронштадта (он и сейчас там сохранился). На втором этаже этого трехэтажного длинного кирпичного дома у нас была комната в большой коммунальной квартире с длинным коридором и большой общей кухней, где проживало около 10 семей. В начале войны в квартире было много народу, всегда оживленно, мы, малышня, носясь на трехколесных велосипедах по длиннющему коридору, слышали разговоры взрослых, что немца, мол, скоро остановят и война кончится. Но незаметно люди из нашей квартиры стали куда-то уезжать, и к началу блокады в сентябре 1941 года из бывших жильцов в квартире, кроме нас, почти никого не осталось. Потом началась блокада, сначала к нам подступил голод, потом холод, пришла лютая зима 1941-1942 гг. Света не было, тепла не было, воды не было, не говоря о еде. Единственным источником тепла была буржуйка (металлическая печь с трубой, выходящей в окно), источником света была небольшая коптилка, а источником связи с внешним миром был постоянно включенный репродуктор (такая большая черная тарелка на стене), по которому передавали объявления о воздушной тревоге и артобстрелах. Регулярно каждую ночь производились налеты немецкой авиации, а днем немцы обстреливали город из дальнобойной артиллерии.

Наступил декабрь 1941 года, в бомбоубежище мы уже не ходили, не было сил, да и света не было, не видно людей, город словно вымер. На ночь мать обкладывала постель подушками на случай защиты от осколков, нагревала на металлической печке чугунный утюг, обматывала его тряпками, клала в постель, чтобы нам согреться, так мы и коротали длинные, зимние блокадные ночи. В это самое время, в декабре 1941 года, у меня случилось воспаление правого уха, поднялась температура. Врачей, медицинской помощи, конечно, никакой не было, от нестерпимой боли под грохот бомбежки я кричал: "Мама, отруби мне голову!" Этот крик запомнился мне на всю жизнь. Мать как-то меня выходила, спасла, но с той поры я потерял наполовину слух на правое ухо".

  

Елена Каёткина:

"Наша семья вспоминает наших родных, ветеранов Великой Отечественной войны. Мой отец Вячеслав Николаевич и дядя Сергей Николаевич Каёткины тоже внесли свой маленький вклад в общую Победу. В 1937 году Вячеслав окончил школу и поступил в Херсонский сельскохозяйственный институт. После окончания второго курса института Вячеслав был призван в армию. Учился в Кировобадской авиационной школе. В авиашколе вместе с другими курсантами он изучал строение самолетов, учился летать на истребителях Яках и штурмовиках Илах. Папа вспоминал, что там впервые курсанты увидели цветущие, с неповторимо тонким ароматом, а затем плодоносящие мандариновые сады. Росли там также хурма и гранат. И больше никогда в жизни они не ели так много и таких вкусных мандаринов и других фруктов. В авиашколе многие курсанты, в том числе и Вячеслав, сделали себе на плече маленькие татуировки с распростертыми крыльями, что означало принадлежность к авиации. После окончания авиашколы Вячеслав служил в 61-ом отдельном инженерно-аэродромном батальоне 5-й Воздушной армии Закавказского фронта в звании старшины, был комсоргом батальона. Началась война, страшная, беспощадная. С аэродромов, построенных и восстановленных батальоном, взлетали боевые истребители и штурмовики, летчики громили захватчиков, в том числе и в Крыму, в котором остались родители, друзья и подруги, полуостров был уже оккупирован немцами и румынами.

В 1940 году окончил школу и Сергей. И сразу же был призван в армию. После учебы под Минском его направили служить в Белостокскую область Белоруссии, самую западную область страны, которая недавно принадлежала Польше. Отсюда еще до начала войны он отправил родителям два письма. В последнем письме Сергей писал, что через речку Белая на границе с Польшей, возле которой находилась его часть, можно не только видеть немецких солдат, но и слышать немецкую речь. После оккупации Крыма фашистами бабушке пришлось сжечь все письма от сыновей, оставлять фронтовые треугольники в доме было опасно. Именно в Белостокской области шли наиболее ожесточенные бои в самом начале войны. Белостокско-Минское сражение началось с первого дня войны и длилось до начала июля. В результате сражения основные силы Западного фронта, в состав которого входили четыре армии, оказались в окружении и были разгромлены, многие бойцы погибли или попали в плен. Говорят, что некоторым бойцам удалось выйти из окружения. Кому не удалось выйти из окружения, продолжили борьбу с врагом в партизанских отрядах. Что случилось с Сергеем, до сих пор неизвестно. Кто-то сообщил семье о его тяжелом ранении. Кто-то видел его в госпитале. Родители и брат всю послевоенную жизнь пытались узнать о судьбе Сергея.

На фронте в 1942 году Вячеслав вступил в партию. В составе 1-го Белорусского фронта освобождал Белоруссию, Польшу, Германию. В конце войны армия, в которой он служил, вошла в состав Войска Польского. В то время Вячеслав был парторгом 483-го батальона авиаотряда военно-воздушных сил. Великую Победу встретил в Берлине. Несколько раз был ранен. На фронте друзья подарили ему маленький трофейный аккордеон, на котором он быстро научился играть, припомнив свои занятия на фортепиано. Позже удалось раздобыть скрипку, на которой стал играть сослуживец Борис из Одессы. В Польше часть сначала стояла в Лодзи, потом в небольшом городе Новый двор. Там в одном из помещений обнаружилось расстроенное пианино. Теперь в минуты отдыха можно было проводить настоящие концерты, приглашать на них других бойцов батальона. На пианино играл Тарас из Харькова. А пел друг Вячеслава Толик Коротеев из Горького.

Домой папа вернулся лишь летом 1947 года. Были живы и здоровы отец и мама, пережившие немецкую оккупацию. Но не было младшего брата, которого Вячеслав очень любил. Его поиски до сих пор не увенчались успехом…"

  

Алексей Вехов:

Победа со слов деда: дошёл до Берлина, оставил надпись на Рейхстаге – свою фамилию Реутов Илья. Привез трофейный фрак из консерватории и ходил по деревне Туры-Выла (Чувашия), радуясь победе с односельчанами.

  

Николай Куц:

"Васильчиков Владимир Владимирович (1921-14.03.1943) – лётчик-штурмовик, Герой Советского Союза (1943, посмертно), гвардии старший сержант. Участник Великой Отечественной войны с августа 1942 г. Воевал в составе 33 гвардейского штурмового авиаполка. Совершил 75 боевых вылетов на штурмовку, в воздушных боях сбил лично 4 и в группе 6 самолётов противника. Погиб в бою в районе Старой Руссы. Несколько строк из Большой биографической энциклопедии сухо сообщают нам о судьбе лётчика Владимира Васильчикова. Они не могут рассказать о жизни и героическом подвиге замечательного парня, верного товарища и настоящего патриота своей Родины… Владимир Владимирович Васильчиков родился 2 июня 1921 года в Калуге, в семье рабочего. В 1924 году родители вместе с маленьким Володей переехали в Москву, где в 1928 году Володя пошёл в первый класс. Окончив десятилетнюю среднюю школу, Владимир Васильчиков работал в Московском объединении государственных электрических станций. Красивый, интеллигентный юноша нравился девушкам и, конечно же, был влюблён, летними вечерами ходил в парк, кружился в вальсах на «круге»… Но в сердце его жило и другое сильное чувство – любовь к авиации. В свободное от работы время он занимался в аэроклубе. Хорошо разбираясь в механике, с интересом изучал техническое устройство самолётов и мечтал, что когда-нибудь поднимется на одном из них в небо. Когда в 1940 году Владимира Васильчикова призвали в Красную Армию, призывная комиссия, узнав о заветной мечте парня, направила его на обучение в военную авиационную школу высшего пилотажа. За штурвалом учебного самолёта пилот Васильчиков впервые ощутил момент отрыва от земли и радость от свободного полёта под облаками… 22 июня 1941 года, когда началась Великая Отечественная война и тысячи немецких «Хейнкелей» и «Юнкерсов» в железном строю гудели над нашей землёй, сбрасывая бомбы на советские города, закономерным порывом молодых лётчиков в авиашколе было желание немедленно уйти на фронт, в боях отомстить фашистским стервятникам, так безраздельно властвующим в родном небе! Но, чтобы дать достойный отпор самоуверенным немецким асам, нужно было закончить обучение – это со скрытым сожалением признавали ребята в лётной школе и с горячим сердцем учились ещё усерднее, чем раньше, внимательно слушали сводки с фронта и читали письма от воюющих с немцами отцов. Молодые лётчики желали только одного – скорее вступить в бой за родную землю. В апреле 1942 года Владимир Васильчиков писал матери: «Очень хочу как можно скорее окончить лётную программу школы, попасть на фронт и сражаться против озверелых фашистов. Но ничего, мама, я этого дождусь и тогда без пощады буду громить их за наш народ и за нашу дорогую Родину». В августе 1942 года гвардии старший сержант Васильчиков наконец-то отправляется на фронт и до конца выполняет клятву, данную в письме матери. Он воюет на Северо-Западном фронте, в небе Новгородчины. За штурвалом легендарного штурмовика Ил-2 (который немцы называли «чёрной смертью» и «летающим танком») успешно громит немецкие укрепления, огнём из пушек уничтожает танковые и автомобильные колонны врага, в составе звена из четырёх «илов» взрывает на железнодорожных путях эшелоны с немецкими танками и орудиями. Теперь он может отомстить фашистам за всё. Похожие на ос «мессершмитты», тупоносые «фоккеры» и одномоторные «лаптёжники» «юнкерсы» вступали в бой с советскими штурмовиками. За время пребывания на фронте Владимир Васильчиков лично уничтожил 2 «мессера» и 2 «юнкерса», 6 вражеских самолётов сбил в группе. В январе 1943 года за успешное выполнение боевых заданий он был удостоен ордена Красной звезды и ордена боевого Красного Знамени. Но подвиг всей жизни настоящего русского парня был ещё впереди… В роковой день 14 марта 1943 года гвардии старший сержант Васильчиков за штурвалом Ил-2 в составе звена из шести самолётов возвращался на аэродром после удара по артиллерийским позициям врага. Владимир Васильчиков был ведущим пилотом в звене, пятеро ведомых ориентировались на его самолёт. У деревни Гущино под Старой Руссой звено наших «илов» настигла группа из 13 фашистских истребителей. Клин «мессеров» во главе с опытным асом готовился ударить пулемётным и пушечным огнём по шестёрке советских штурмовиков. Силы неравны. Оторваться от истребителей невозможно – по скорости «мессершмитты» превосходят штурмовики Ил-2. Быстро оценив ситуацию, Васильчиков по радиосвязи передаёт ведомым приказ продолжать движение по заданному курсу, и, отделившись от звена, бросает самолёт навстречу вражескому клину. Мелькают строчки трасс, и ведущий немецкий самолёт, окутанный чёрным дымом, стремительно движется к земле. Строй «мессеров» рассыпается. Владимир Васильчиков отвлекает 12 оставшихся истребителей противника на себя. Скованные боем, немцы забывают о преследовании 5 советских штурмовиков, которые продолжают курс к аэродрому… Неравный воздушный бой длился несколько минут. Одинокий советский самолёт оказался в огненном кольце. Экономя снаряды (после выполнения задания их осталось мало), пилот Васильчиков искусным манёвром уходил из-под ударов врага и атаковал сам, желая как можно дольше задержать фашистов, чтобы товарищи могли уйти в расположение авиаполка… Но вот снаряды закончились, и Ил-2 гвардии старшего сержанта Васильчикова, подбитый вражеским самолётом, падает… Так погиб Владимир Васильчиков, защищая товарищей. Погиб смертью героя в родном небе, которое он так любил. 1 мая 1943 года Владимиру Владимировичу Васильчикову было присвоено звание Героя Советского Союза посмертно. Его могила находится на Ямском кладбище посёлка Крестцы Новгородской области, именем героически погибшего лётчика названа одна из улиц посёлка…"

  

Андрей Тодоров:

"Я пишу для своей семьи описание жизненного пути своего дедушки, Корсакова Ивана Всеволодовича, уроженца и жителя г. Нерехта, Костромской обл.
Годы его жизни на земле 1895 - 1961 г.

Он, сначала солдат, а затем офицер царской армии, участник Первой мировой (на Северном фронте), военинструктор Всеобуча 1918-1919, боец РККА, участник сражений с Мамонтовым на Южном фронте, офицер, награжден Крестом Георгия;
Дважды был репрессирован. Первый раз по делу о Ярославском мятеже. От расстрела спасла сестра, которая добилась личного приема у Луначарского, который в мае-июне находился в Костроме с личным заданием От Ленина обеспечить мобилизацию в РККА, включая царских военспецов.

Второй раз по навету одного из друзей в апреле -июне 1931 г. был арестован и проходил по ст. 58, п.10 за антисоветскую агитацию. Дело было прекращено за недоказанностью преступления Учтен в "Книге Памяти жерт политических репрессий Костромской области. Том 2"

Затем ст. лейтенант, а потом капитан Красной Армии с 22 июня 1941 г. по 24 июня 1944, обеспечивал участки Военно-Автомобильных Дорог (ВАД) на Смоленском, Ленинградском и др. направлениях, непосредственный участник боевых сражений с июля по декабрь 1941 г., включая контрнаступление Красной Армии под Москвой, контужен в 1943 г., в 1944 демобилизован по состоянию здоровья. В 1944 г. на фронт ушла его младшая дочь, моя тетя, Корсакова Татьяна Ивановна, расписывалась на рейхстаге, потом некоторое время лечила немецких офицеров, находящихся в тюрьме Берлина. После войны заведовала больницей г. Нерехта, Костромской обл."

  

Владислав Шеф:

"Мой дед Шеф Петр Рафаилович призвался в 1941 году из г. Феодосии. Служил в 179 с п 59 гв д, был тяжело ранен при взятии немецкой линии обороны Ватан в 1943 г. В этом же году умер от ран, похоронен в с. Копани Запорожской обл."

   

Мария Левикова:

"Бабушка Полина Ивановна Командрина в июне 1941 года закончила в Москве школу. После выпускного бала началась война. Она пошла на курсы медсестер и закончила их с отличием. Стала работать в госпитале в отделении гнойной хирургии с очень тяжелыми больными, а так как больных было очень много, медсестрам приходилось делать такие вещи, которые обычно делают только врачи, например, трахеотомию. Во время наступления на Москву, как она вспоминала, пришлось не спать девять суток, принимая раненых. Раненых они на носилках носили от машин на этажи по палатам - лифта не было, а ей было 17 лет и весила она 42 кг. Солдаты были тогда из Сибири, очень крупные парни.

Так она работала до конца 1942 года, пока на заготовке дров (их посылали и на эти работы) не получила травму, после которой ее комиссовали. Из ее класса все мальчики погибли. 
Дедушка Михаил Александрович Лейхтенберг родился в Москве в 1920 году. Когда началась война, закончил 2 курс Бауманского института, учился он на артиллерийском факультете. Сразу попросился на фронт, но его не пустили. Повторял попытку несколько раз, но его отправили на артиллерийский завод разрабатывать вооружение для армии. Затем он работал в бригаде министра обороны, ездил с ним по артиллерийским заводам. Были они в Ленинграде во время блокады на заводе. Вспоминал о переправе по "дороге жизни", как перед ними утонул грузовик, о бомбежках, о том, что половина цехов завода была разрушена, но люди работали в страшном холоде и голоде. Как утром шел мимо аптеки и рядом стояла лошадь, а вечером, когда возвращался с завода, на месте аптеки была воронка и лежала половина лошади.
Затем он работал в специальном конструкторском бюро Шпитального. Разрабатывал и испытывал оружие. Он рассказывал, что его заводили в специальный бокс, где он должен был разобрать неизвестную мину, что похлеще работы саперов. Еще он кернил снаряды. Рассказывал, что если недобъешь - снаряд не разорвется, а если стукнешь по снаряду чуть сильнее - он разорвется тут же. Еще он учавствовал в разработке и испытаниях оружия для самолетов, летал с Коккинаки. Это оружие потом немцы называли "черная смерть". Он закончил институт с выпускной работой, которую хотели взять на вооружение. После войны работал в ЦАГИ. Награда "За доблестный труд во время Великой Отечественной Войны" нашла его только в девяностые годы.
И у бабушки и у деда погибли братья. Оба пропали без вести на фронте. Несколько лет назад нам стало известно, что брат деда погиб в боях под Москвой. Бабушкиного брата так и не нашли..."
   
  
Анастасия Коретникова:
"Я хочу рассказать небольшую биографическую историю про Бочарова Николая Игнатьевича. Он был родным братом моего родного дедушки Бочарова Петра Игнатьевича, т.е. являлся очень близким родственником для всей нашей семьи. Николай Игнатьевич родился в Тамбовской губернии, в семье было ещё 5 детей, а он был вторым по старшинству. В 1930-е годы семья Бочаровых переехала в Алтайский край. Жили в землянке, в тяжёлых условиях, без денег и помощи. Да ещё и всех детей пришлось воспитывать их отцу (Бочаров Игнат Алексеевич) в одиночку. Жена Игната Алексеевича умерла очень рано. Игнат Алексеевич тоже был участником войны, только русско-японской. Остался инвалидом, т.к. на войне лишился ноги. Но никакие неприятные факты не помешали Игнату Алексеевичу воспитать достойных людей, которые показали себя, как в жизни, так и в бою, с хорошей стороны. Бочаров Николай Игнатьевич был призван на войну в 1942 или в 1943 году (тут нет точной информации). Вернулся домой по ранению, которое было даже не одно. После войны женился и жил в Новосибирске. Именно там и произошла его трагическая смерть. Несколько лет назад на обновлённом памятнике участникам Великой Отечественной войны в Алтайском крае наконец-то появилось имя Бочарова Николая Игнатьевича. Он это заслужил. Николая Игнатьевича с нами нет, но наша семья его помнит как хорошего человека и гордится его мужеством, проявленным на Великой Отечественной войне.
  
Прадедушка Зулин Дмитрий Дмитриевич родился в 1903 году в д. Кротово Новосибирской области Сузунского района. Там же прошло его детство и почти вся жизнь. В 23 года женился на Зулиной Марфе Елизаровне, которая и была его единственной женой. У Дмитрия Дмитриевича и Марфы Елизаровны было 5 детей. Дмитрий Дмитриевич был призван на войну Сузунским РВК 27 июня 1941 г. 3 ТА 70 мбр. Моя родная бабушка, Бочарова (Зулина) Александра Дмитриевна является дочерью Дмитрия Дмитриевича, именно из её рассказов я запомнила все моменты, которые и рассказываю здесь. В 1943 году Дмитрий Дмитриевич вернулся домой по ранению. Был ранен в руку и оставался дома некоторое время. После чего снова вернулся на войну, где и погиб... Моя бабушка очень тепло отзывается о своём отце. По её рассказам мы поняли, что это был очень добрый, ответственный, справедливый, любящий отец и муж. Очень жаль, что мы - его внуки и правнуки, не узнали этого человека. Но мы благодарны своим бабушкам и дедушкам, которые рассказывают о своей жизни и жизни своих родителей в военное и послевоенное время".
  
  
Вдовина (Наделяева) Татьяна Александровна:
  
Nadelyaev
 
 
Артур Катеров:
 
"Мой прадедушка, Катеров Иван Васильевич, родился 23 июня 1920 г. в с. Большие Яльчики Тетюшского кантона Татарской АССР (ныне Яльчикского района Чувашской Республики) в семье колхозника. Окончил Большеяльчикскую начальную школу. Мой прадед Катеров Иван Васильевич принимал участие в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. На войне он был пулемётчиком. После войны, в августе 1945г. он вернулся в родную деревню. Женился на моей прабабушке Кузьминой Елене Моисеевне. Вместе они воспитали девятерых детей. Один из них - мой дедушка Катеров Петр Иванович. До выхода на заслуженный отдых мой прадедушка работал в колхозе имени Ленина. Мой прадедушка Катеров Иван Васильевич награжден орденами Славы III степени, Отечественной войны I степени и медалями. Я всегда буду помнить прадедушку, его отвагу и участие в Великой Отечественной войне. Я очень горжусь своим прадедом Иваном Васильевичем Катеровым!!!"
 
  
Глеб Лапушкин:
"Было это в 1942 году под Ржевом в селе Мининские дворы. Был бой на бескрайнем поле, наши солдаты находились на одном конце поля, а немецкая армия на другом. Перед наступлением немецкая армия 2 часа бомбила поле, а после пошла в наступление. После семичасового боя, весь перемазаный грязью, дед прислонился к стенке окопа. Запрокинув голову назад, он увидел неровный клин журавлей. В 2015 году я приезжал в то же село и ходил к могиле никому неизвестного офицера. Подойдя к могиле, я услышал хлопанье крыльев. Поднял голову и увидел в метре от себя журавля. Наверное, песня "Журавли" объяснила всё происходящее здесь. Ведь даже в наши дни под Ржевом по полям ходят тысячи журавлей".
 
 
Надежда Артуровна Шитикова (Антонова):
 
"Мой дедушка по маминой линии, Абраменковой Евгении Васильевны (1937 года рождения) в г.Сестрорецке, Василий, пропал без вести под Ленинградом в первые дни блокады. Бабушка, Ксения Ивановна, рассказывала очень страшные истории, когда мама - после замужества Антонова Евгения Васильевна - привезла её из г.Пензы к нам в г.Хмельницкий".
 
 

Татьяна Московкина:

"Мой отец Паклин Николай Макарович в сентябре 1940 года был призван в армию и направлен в западный особый военный округ возле города Бреста. Накануне в страшную ночь 22 июня 1941 года, был разводящим караула в своей части. Это и спасло ему жизнь. Прошел боевой путь от Бреста до Берлина. С 1941 по 1942 партизан. Со своей группой пустил под откос несколько фашистских эшелонов, занимался подрывной деятельностью. С 1942 в действующей армии в десантном батальоне разведчик. С марта 1945 по 1946 - старшина роты саперов. День победы встретил в Берлине. Награжден орденами: "Красной звезды", "Красного знамени", "Отечественной войны" 2 степени; медалями "За освобождение Варшавы", "За победу над Германией", "Партизану Отечественной войны" 1 степени".

  

Ганна Грибенюк:

"Хочу рассказать о своем дяде Леониде Стефановиче Дюкареве. Семья жила в Таганроге. Когда в октябре 41-го город оккупировали немцы, его и брата Анатолия угнали в Германию. Анатолий попал в концлагерь Дахау навсегда, а Лёньке повезло: ему удалось сбежать и прибиться к одной из частей 128-й гвардейской стрелковой дивизии. Так в 15 лет и начался его боевой путь от Ростова, через Белоруссию, в Европу. В феврале 1945-го наши войска наступали, освобождали Польшу. Возле деревушки Спорыш состоялся бой. Враг не хотел сдаваться, артиллерийский и минометный огонь не прекращался, линия связи от командира батальона до командира роты поминутно повреждалась противником - 28 порывов на линии! Дядя Лёня - связист - гвардии младший сержантом 315 гвардейского горно-стрелкового Севастопольского Краснознаменного полка участвовал в этом бою. Рискуя жизнью, он связывал оборванные провода и обеспечивал бесперебойную связь. За этот подвиг он был награжден орденом Красной Звезды. Тогда ему было 18 лет".

 

Анна Синякова:

"У моей бабушки было три брата. Все старше ее, все молодцы и отчаянные. Когда началась война, то опыт у них был разный. Самый старший летал еще в Финскую, двое других как раз вступили в пору самых ярких рассветов. Иван сложный человек, наша незаживающая рана, пропал без вести под Ленинградом. А вот Коля немножко особнячком в нашей семье. О нем мало говорили, вспоминался только его рассказ про то, "как учиться в летчики взяли", да ласковое материнское прозвище Кулюша. Вроде мягкий такой мальчик, на фотографиях спокойный, с широкими улыбающимися глазами. И вдруг истребитель. И вдруг несмотря ни на что, сбитый, покалеченный из-под Киева пришел домой в Курск. Это было незадолго до боев под Прохоровкой. Напугал он свою младшую сестру серьезно, когда тихонько позвал ее средь бела дня: - Люба, это я. А потом два дня счастья. Мальчик дома. Мальчик рядом. Мальчик спит... ест, что Бог послал. Улыбается своим стареньким родителям, обнимает сестру. А потом уходит к своим, под Прохоровку. Чтобы никогда уже не вернуться, чтобы помнили только ласковое Кулюша и его любимую карамель. Кстати, все мы, его внучатые племянницы, сходим с ума от карамелек и помним, чем пожертвовал Коля для нас".

 

Наталья Мощинская:

"Мой отец - Мощинский Виктор Иванович (1909-1982), в начале войны был направлен в истребительный батальон, а затем в спецгруппу партизанского отряда. В мае 1942 года стал командующим 54-ым Серпуховским истребительным батальоном. Был тяжело ранен в грудь и ногу. На фронте познакомился с моей мамой - Екатериной Андреевной Бойковой, которая была санинструктором, была ранена и контужена в битве на Курской дуге". 

 

Александр Иванович Лавейкин:

"Воспоминания Героя Советского Союза, Генерал-майора авиации Лавейкина Ивана Павловича. «28 сентября 1941г. на рассвете на двух ЛаГГ-3 мы вместе с заместителем командира 2-й эскадрильи 129 истребительного авиаполка лейтенантом Иваном Ивановичем Мещеряковым и с восьмеркой штурмовиков Ил-2, возглавляемой капитаном Александром Новиковым вылетели с аэродрома Неполь (10км. южнее Сычевки) с целью нанести удар по аэродрому противника Холм (Мироново) в 30км. западнее города Духовщина под Смоленском. С аэродрома Дугино вылетели еще шесть МиГ-3 первой эскадрильи нашего полка. Они должны были сопровождать штурмовиков только до линии фронта, которой являлась река Вопь под Ярцево. Полет по маршруту над территорией противника «Илы» выполняли на предельно малой высоте. Мы же с И.И.Мещеряковым сопровождали их на высоте 2000 метров. Над немецким аэродромом простиралась сплошная облачность. В расчетной точке мы перешли в пикирование, и, пробив облачность, увидели начавших атаку наших штурмовиков. Внезапно на левой плоскости разорвалось насколько снарядов. Сначала решил, что зенитка, но в это же мгновение знакомый стук пуль по бронеспинке, разлетаются стекла приборов. « Мессеры». Резко отдаю ручку от себя и нажимаю левую педаль, чтобы создать скольжение самолета. Проскочившие вперед два «мессершмитта» разворачиваются для повторной атаки. Компас разбит, ориентируюсь по восходящему солнцу. При повторной атаке попаданий меньше, но растет температура воды, знаю, что с пробитым радиатором время работы двигателя 3-4 минуты. Вот и они прошли. Двигатель остановился. Планирую. Атаки фашистов продолжаются. Хватит ли высоты, чтобы перелететь линию фронта? После очередной атаки фашистский летчик разворачивается и атакует спереди сверху на встречных курсах. Увеличиваю угол планирования, что бы хоть немного набрать скорость и резко перевожу свой ЛаГГ-3 в набор высоты навстречу атакующему фашисту. Веду огонь из пушки и всех пулеметов. «Мессершмитт» падает, но сваливается на крыло потерявший скорость и мой истребитель. Выхожу из штопора в сторону солнца и вот она рядом река Вопь, за ней наши. Заканчивается западный берег реки, но высоты у меня один метр. Впереди в тридцати шагах спасительный восточный берег, но он слишком высок. Пытаюсь приостановить снижение, на критическом угле атаки истребитель «задрожал». Как избежать лобового удара в обрыв? И в это мгновение – счастливая мысль - ударить правым крылом о землю. Левое крыло - моя последняя надежда на жизнь. Делаю резкий крен вправо, правая плоскость цепляется за землю, самолет резко разворачивается вправо и левой плоскостью врезается в русло реки. Ломаясь, крыло смягчило удар. Очень сильно ударился головой и лицом о прицел и рычаги перезарядки оружия. Все произошло мгновенно, и сначала боли я не почувствовал. Трудно сказать, сколько времени я находился без сознания в спасшем меня самолете в холодной воде реки Вопь, но видимо немало, поскольку вода в кабине успела густо окраситься в красный цвет моей крови. На западном берегу стояло несколько солдат в касках. Я расстегнул привязные ремни, освободился от парашюта, снял шлемофон с пробитыми наушниками и повесил его на прицел. Перевалившись за борт кабины, сначала пошел, а попом поплыл к левому берегу реки. На берегу не было ни людей, ни окопов. Укрыться негде. Прямо от обрыва начинался крутой подъем. Удивляло, что солдаты в меня не стреляют. Нас разделяло всего двадцать метров. Я достал пистолет и приказал им поднять руки на немецком и русском языках. Ответа я не услышал. Так и стояли я с пистолетом в протянутой руке, они, облокотившись на винтовки, пока не подъехала полуторка. Из машины вышел военнослужащий с двумя кубиками в петлицах родного мне голубого цвета. Это был авиатехник звена связи фронта. Я спросил его, зачем он приехал, ведь рядом враги! Авиатор ответил: - это наши, казахи, они ни по-русски, ни по-немецки не понимают, два дня назад фашистов отогнали за приток реки Вопь реку Царевич. Здесь выходила из окружения одна из наших армий. Шел десятый час дня. Я посмотрел на остатки своего самолета. На бойцов, махавших мне касками. За их спинами был ровный луг, куда бы я мог посадить свой ЛаГГ-3, если бы ни красная и синяя линяя, проложенные по реке Вопь, на моей летной карте. В полдень на связном По-2 прилетел на наш аэродром. Друзья уже успели помянуть меня добрым словом. Перед отбытием в лазарет узнал, что в этом вылете штурмовики А.Новикова сожгли на немецком аэродроме 13 самолетов. Над целью и на обратном маршруте были атакованы 6-ю «мессершмиттами», но вместе с ожидавшими их над нашей территорией шестеркой МиГ-3 умело оборонялись, и без потерь пришли домой. В лазарете, где пришлось пробыть несколько дней после контузии, меня навещали друзья-однополчане, приходил Федор Илларионович Мочалов. Летал он смело, не всякий мог состязаться с ним в высшем пилотаже. К нам молодым летчикам относился, как к младшим братьям, но без тени панибратства. Говорил негромко, спокойно и мы по интонации догадывались - доволен ли он своими питомцами. И гордились своим командиром, уважали его за справедливую требовательность. Под стать ему был и Иван Иванович Мещеряков. В битве под Москвой он сбил 8 вражеских самолетов, двух из них таранным ударом. Постоянными ведомыми его были лейтенант Федор Мочалов и я. Товарищи по-хорошему завидовали мне, говорили – летаешь в «королевском звене». И он зашел навестить меня в лазарете. Трудное было время. Шли ожесточенные бои в небе и на земле, как-то не по себе было, что временно не в строю, в сердцах пожаловался своему ведущему на незадачливую судьбу. Услышав это, усмехнулся Иван Иванович, проговорил задумчиво: - Не горюй, Иван Павлович, еще навоюешься. Видел и знаю, как держишься в бою. И вот, что я тебе скажу. Не собьют тебя больше…» Иван Иванович Мещеряков погиб 8 февраля 1942 в воздушном бою под Ржевом. За 8 сбитых самолетов противника, в том числе, и таранными ударами, 5 мая 1942г. ему было присвоено звание Героя Советского Союза посмертно. Его именем названа одна из улиц в Волгограде".

 

Галина Гашунина:

"Мой родной дед Иван пропал без вести в 1942 году. Бабушка до конца своих дней так и не узнала горькую правду о его судьбе. У меня выросли дети  ̶  его правнуки. И только им, через 65 лет после окончания войны, открылись страницы прошлого, связанные с судьбой Ивана Васильевича Устанина. В 1941 году, когда была объявлена всеобщая мобилизация, Иван попал на фронт. Вряд ли он был подготовлен к войне как полноценный боец и, возможно, призывался на фронт в качестве связиста, потому что в обычной жизни он считался очень хорошим специалистом в области связи. В воинском звании лейтенант его зачислили в 269-ю стрелковую Рогачевскую дивизию. В начале войны перед штабом армии стояла задача: не дать возможности вражеским войскам пробиться к Москве, поэтому вдоль всей наступательной линии сосредотачивались огромные силы. В октябре 1941 года Рогачевская дивизия была брошена на оборону города Дмитровска Орловской губернии. Получив приказ любой ценой задержать продвижение до зубов вооруженных вражеских войск, Рогачевцы, теряя одного бойца за другим, стояли до последнего, но оккупанты замкнули Дмитровск плотным кольцом и, одновременно атакуя по всем направлениям, прорвали оборону города. Большая часть красноармейцев погибла. Иван в числе сотен оставшихся в живых был взят в плен. С этого момента начали исчисляться дни и часы его Голгофы. Ему, ровеснику века, шел 41 год, и в тылу у него оставалась семья  ̶  жена Лиза и двое детей: сын Шура и дочь Лилечка. Он оказался в концлагере «Шталаг-350» в районе латвийского города Саласпилс. Под германские шталаги тогда в срочном порядке переоборудовали фабрики, психиатрические больницы, на скорую руку силами самих военнопленных возводили новые лагерные бараки. Надежды на спасение попавшим в Шталаг не было никакой, она умирала тотчас. Достаточно было очутиться за несколькими рядами колючей проволоки и ощутить полную зависимость от людей, внешностью и повадками похожих на уголовников. Состояние жуткой безысходности отражалось в глазах уже томившихся в неволе военнопленных. Вынужденные терпеть изнуряющее чувство голода, ночевать в земляных норах и на виду у всех справлять нужду, одни впадали в безумие, другие сознательно провоцировали надзирателей на выстрел. Заключенные концлагеря находились в полном отчаянии. Иван все это видел. Ему, человеку мужественному от природы, с развитым чувством самоуважения, приходилось прилагать неимоверные усилия воли, чтобы ничего подобного с ним не случилось. Он пытался отстраняться от действительности. А она была чудовищной. В их лагерь просачивались вести о том, что где-то совсем рядом находится барак с советскими детьми, которых истязают гитлеровцы. У детей день за днем забирали кровь для раненых солдат рейха, подвергали их немыслимым медицинским экспериментам. «Как там мои Шурик и Лилечка, - думал Иван, - пусть мне выпала такая страшная участь: я буду держаться из последних сил, я буду держаться до конца, только бы у них, мои дорогих, моих любимых, только бы у них было все хорошо...» Надзиратели находили особое удовольствие в издевательстве над военнопленными. Заключенных заставляли бессмысленно перетаскивать землю с места на место или бегать по кругу до изнеможения, а тех, кто не мог этого делать, беспощадно били прикладами. Иван однажды увидел, как вместе с трупами закапывали еще живого человека. Сваленный в общую кучу с мертвыми, он сжимал, насколько хватало сил, руку в кулак, чтобы обратить на себя внимание. Фашисты, показывая на него пальцем, громко гоготали и приказывали узникам быстрее работать лопатами. От постоянного голода Иван все чаще терял сознание, а от поедания корешков растений и коры деревьев боли в желудке становились все невыносимее. Он стал похож на скелет, обтянутый кожей. Мучительно и бессмысленно тянулось время. Но разум еще служил ему. Возможность мыслями уходить в счастливое прошлое немного облегчала существование. Картины прошедших дней вставали перед его потухшим взором. Вот он, оставив шумную и драчливую ватагу мальчишек, стоит на клиросе рядом с регентом - своим отцом - и, зачарованно слушая стройное и благозвучное пение церковного хора, что-то крайне важное открывает для себя. Вот он на ярко освещенном и очень оживленном катке, на котором впервые встречает и навсегда влюбляется в свою будущую жену Лизу. А вот картинка, изображающая большой сводный оркестр, и он среди музыкантов со своей чудной подругой балалайкой. С каким чувством прикасается он к ее струнам, как в его руках она поет на разные голоса. И все это было, было, было и не вернется уже никогда…» По истечении 10-и месяцев нахождения в «Шталаге-350», который уже давно не вмещал постоянно прибывающих советских военнопленных, Ивана этапировали в Германию в концлагерь Цайтхайн. Дорогу Иван помнил плохо, передвигался он с большим трудом, как передвигаются совершенно истощенные и тяжелобольные люди. В Цайтхайне, где свирепствовали тиф и дизентерия, в холодном, недостроенном и продуваемом всеми ветрами бараке он продержался только месяц. 2 октября 1942 года Ивана Устанина не стало. В тот ясный и безоблачный день в небе чужой страны пролетала журавлиная стая, и ее прощальный крик звучал как реквием по закончившему свой тяжкий земной путь русскому советскому человеку. Жизнь его потомков отныне потекла по-иному, насильственно созданному гитлеризмом, руслу. Мне уже никогда не было суждено обнять своего дедушку, прижаться к его надежному плечу, услышать его теплый и ласковый голос. Через много-много лет, осенью 2013 года в небе Германии тем же печальным клином летели журавли. Мы с моей дочерью, правнучкой Ивана Васильевича, обнявшись, стояли у обелиска, воздвигнутого в 1948 году в память узникам концлагеря. Плача, я шептала: Дедушка, дорогой! Твоя мученическая смерть сродни бессловесному героизму. Несмотря ни на что, ты до последней минуты оставался человеком и одержал победу над жаждой фашистов поставить наш народ на колени. Спасибо тебе за высоту духа, за преданность своей стране, спасибо за единственную и бесценную для меня жизнь, которую ты оставил после себя в лице моей неповторимой мамы! Вечная память тебе и миллионам солдат и офицеров Красной армии, захваченным в плен и замученным немецкими оккупантами в лагерях смерти!"

  

Леонид Липняков:

"Отца - Николая Никитича Липнякова - призвали в армию в июне 1940 года из Смоленска, спустя всего месяц после свадьбы, которую они сыграли с моей тогда еще совсем молодой мамой, Ниной Васильевной. На свадьбе они танцевали под любимую пластинку - вальс «Память цветов». Отец забрал ее с собой и пронес через всю войну… Расставаясь летом 40-го, мои будущие родители не сомневались в том, что обязательно встретятся вновь в июне 41-го: отец должен был отслужить всего один год, так как имел среднее специальное образование (он окончил Смоленский электротехникум связи). Но судьба распорядилась иначе. Лишь однажды, сразу после майских праздников 1941 года, отец заскочил на три дня в Смоленск. Он возвращался из Сталинграда, где экстерном сдавал экзамены за курс военного училища связи, в свою часть под Брест: увольнение в запас было приостановлено из-за тревожной обстановки на западной границе. Николай и Нина не могли и предположить, что снова увидят друг друга только в сентябре 1943 года. К этому времени отец пройдет через огонь двух лет войны, а мама - через унижение, голод и страх фашистской оккупации, в которой она оказалась, вырвавшись в начале июля 1941 года с полугодовалым сынишкой - моим старшим братом Валерием - на руках из разбомбленного и пылающего Смоленска. Целых два с лишним года они ничего не знали друг о друге. Даже мать отца, а моя бабушка, Ксения Трофимовна, мысленно похоронила сына. Когда наши измотанные части отступали от Смоленска, она нередко выходила на дорогу и спрашивала у проходивших мимо военных, не встречали ли они ее сына. Узнав, что он служил под Брестом, солдаты только цокали языками и говорили: «Не жди, мать, не вернется он. Немец их там всех еще тепленькими накрыл!» Начало войны отец, которому было тогда 24 года, встретил в сорока километрах от Бреста. Здесь, в небольшом городке Кобрине, стоял его 944 отдельный батальон связи (944 ОБС) 4 армии Западного особого военного округа, преобразованного затем в Западный фронт. Он уже был заместителем политрука телеграфно-телефонной роты, носил в петлицах «пилу» (так армейские юмористы прозвали четыре треугольника, что соответствовало званию старшины) и звездочку на рукаве гимнастерки. Рота насчитывала 250 человек, по существу, мальчишек, из которых к середине дня 22 июня в живых осталось чуть больше половины… Накануне гитлеровского вторжения, в субботу 21 июня, отец находился в Бресте. Там в летних лагерях на берегу Буга недалеко от тогда еще малоизвестной Брестской крепости проходили сборы 500 человек приписанных к 944 ОБС резервистов. В самой крепости располагался вспомогательный узел связи 4 армии, где посменно несли дежурство солдаты и сержанты его роты. Для того, чтобы они не чувствовали оторванности от своей части, с ними попеременно находились, приезжая из Кобрина, мой отец и старшина роты. Неделю один, неделю другой. Примерно в три часа дня отец уехал из Брестской крепости в Кобрин. Товарищи уговаривали его остаться до утра: посидим, мол, как положено, офицеры на зимних квартирах - суббота. Но 21 июня закончилась неделя зам. политрука Липнякова, уже и старшина на смену приехал, да и хотелось посмотреть концерт московских артистов, выступавших в эту последнюю мирную субботу в Кобрине. Так случай в первый раз на той войне спас отца от верной гибели. Великая Отечественная таким катком прокатилась по судьбам наших родителей, что навечно вдавила в их память впечатления тех тяжелых лет. Но особенно первых суток длиннющей череды военных дней и ночей. Потом, в свои уже довольно солидные лета, и отец, и мама, рассказывая о 22 июня 41-го, вспоминали всё чуть ли не поминутно… В 4 часа 20 минут утра Николай Липняков проснулся от того, что неведомая сила приподняла его с койки и швырнула на пол. Это за окном разорвалась первая немецкая бомба. Посыпались осколки стекол, взрывной волной повыбивало рамы и двери. Отец вскочил на ноги и скомандовал: «Рота, в ружье!». Паники не было, даже наоборот, некоторые его товарищи восприняли происходившее слишком уж спокойно: «Ну чего ты орешь, Коля? Это ж учения». Действительно, по приказу из Москвы и штаба округа, которым командовал расстрелянный впоследствии генерал армии Д.Г.Павлов, на 22 июня были назначены учения войск 4 армии на полигоне под Брестом. Для этого туда были стянуты почти все артиллерийские части армии, ряд стрелковых подразделений и брестская танковая дивизия. Привезли и новую боевую технику, только что поступившую в 4 армию. При этом войска, участвующие в маневрах, должны были провести ночь на 22 июня там же, на полигоне, в палатках. Одновременно подразделения ПВО 4 армии, включая чуть ли не все свои зенитные орудия, были отправлены на учения под Минск, аж за 350 километров от границы! Таким образом, без прикрытия от самолетов противника осталась целая армия, в том числе два приданных ей полка истребительной и полк штурмовой авиации. Последствия такого «стратегического мышления» высшего военного руководства страны оказались просто ужасающими: первыми же залпами дальнобойной артиллерии и воздушными ударами немцы уничтожили почти все войска и технику на брестском полигоне. "Юнкерсы" и "Мессершмитты", не встречая никакого сопротивления ПВО, с бреющего полета разнесли в клочья практически все наши истребители прямо на аэродромах. Потери были очень большими. Например, Кобринский истребительный полк потерял на аэродроме 60 из 80 самолетов! Примерно через полчаса фашистские бомбардировщики произвели второй налет, теперь уже непосредственно на военный городок. Пятисоткилограммовые бомбы посыпались на беззащитный гарнизон. Надо признать, разведка вермахта сработала четко, цели для бомбометания были очень точно определены и выверены. Первая же бомба превратила в развалины армейский госпиталь, вторая попала в штаб 4-й армии, третья — в казарму 944 ОБС, а четвертая разбила в щепки почти все стоявшие на открытой площадке автомобили. Батальон фактически остался без транспортных средств. За двадцать минут этого налета рота, в которой служил отец, потеряла около половины личного состава убитыми и ранеными. Бомбардировка городка чуть не стоила жизни и моему отцу. Очередная бомба разорвалась метрах в пятнадцати от него. Мощной волной его ударило в лицо, отшвырнув далеко в сторону, а один из осколков по касательной задел голову. Первое, что он увидел, очнувшись, - страшные кроваво-белые клочья, свисавшие с дерева, - всё, что осталось от сержанта его роты. И еще - искаженное болью смертельно бледное лицо друга, прижимавшего к груди окровавленное месиво, которое минуту назад было его левой рукой. Отец из-за полученных ранения и контузии ничего не слышал, но по разинутому в диком крике рту товарища понял, что тот кричал: «Коля, помоги!». Сам еще слабо соображая, отец, шатаясь, подошел к товарищу, разорвал на нем гимнастерку и нижнюю рубаху и ей, как бинтом, туго перетянул культю у плеча… Позднее стало известно, что в налете на военный городок Кобрина участвовали более 60 пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-88». В рассказе отца меня поразило то, что связисты, не имея возможности защищаться (всё их вооружение состояло из кавалерийских трехлинейных карабинов без штыков), не струсили и не предались панике. После налета солдат накормили завтраком, повели на пункт боепитания, где, наконец, им выдали каски и гранаты. Командир батальона назначил группу, немедленно выехавшую в Буховичи для развертывания на запасном командном пункте (ЗКП) армии нового узла связи. Да, связисты 944 ОБС не сидели в окопах, отстреливаясь от наступающих цепей фашистов. Да, в тот первый день они не бросались со связками гранат под вражеские танки. Но они делали всё, что им было положено делать: устанавливали и поддерживали связь между штабом и соединениями армии. Профессионально и по-военному быстро. За первые дни войны штаб 4-й армии практически не терял связи со своими корпусами и дивизиями. Ее не было только со штабом округа. Когда батальон перебазировался в Буховичи, по дороге колонна была обстреляна «Мессерами». Солдаты по команде «Воздух!» бросились в ржаное поле. Оно навсегда осталось в памяти отца. Налетавшие волна за волной истребители с бреющего полета били по связистам из пушек и пулеметов, гонялись за каждым человеком. Лишь появление небольшой группы наших «Чаек» (истребителей-бипланов И-153), отважно навязавших воздушный бой немецким асам, немного разрядило обстановку. Второе ранение отец получил несколько дней спустя. По мере отступления наших войск связь с ними организовывалась «перекатами». При приближении критического момента группы связистов высылались в следующий населенный пункт, имевший почту или телеграф, для развертывания на их базе полевого узла связи и дожидались прибытия штаба армии. С одной из таких групп в г.Севск (Брянская область) поехал и мой отец. Только-только закончив подготовку узла, группа по радио получила приказ срочно сворачиваться — немецкие танки прорвали нашу оборону и движутся на Севск. Через несколько минут связисты, нагруженные аппаратурой, выбежали на улицу и к своему ужасу в конце ее, метрах в двухстах от себя, увидели крестоносные танки. Фашисты тоже обнаружили группу и открыли по ней ураганный огонь из пушек. Несколько человек было убито на месте. Осколок танкового снаряда, раскромсав сапог, ударил отцу в ногу. Счастливый случай снова спас ему жизнь. Вместе с остатками группы и на этот раз он ушел от смерти. Спустя много лет, отец с улыбкой рассказывал мне как, вернувшись к своим, резал ножом голенище сапога, еле-еле стаскивал его с распухшей ноги и выливал кровь. «Подарок» фашистского танкиста так и сидел у него в ноге до самой смерти, регулярно напоминая о себе в непогоду. Потом было много горьких дорог отступления, переформирований, боев и потерь друзей. Отец защищал Москву, участвовал в историческом параде на Красной площади 7 ноября 1941 года. В тот день, промаршировав мимо Мавзолея с новеньким автоматом ППШ на груди, который вручил ему лично «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин, он впервые увидел живого Сталина. * * * О судьбе мамы отец ничего не знал вплоть до освобождения Смоленска в сентябре 1943 года. Опять счастливый случай помог ему. В конце лета того года в их 38-й отдельный полк связи 10 армии Западного фронта, сформированный на базе геройского 944 ОБС, прилетел из штаба фронта летчик с пакетом. Отец, дежуривший в этот день, расписался в его приемке. И тут пилот, увидев фамилию отца, удивленно спросил: «Товарищ старший лейтенант, а у вас нет сестры?» «Есть, - ответил отец. – Тася, то есть Таисия. Но где она, мне неизвестно. Знаю только, что на фронте. Возможно, как и вы, в ВВС - до войны она закончила аэроклуб». «Так мы ж с ней вместе служим!» - воскликнул летчик. Тогда отец написал сестре записку, где спрашивал о судьбе своей семьи. Через несколько дней в расположении полка приземлился ПО-2, и из кабины пилота вылезла улыбающаяся Таисия, младшая сестра отца. Оказалось, что она знала, где находились Нина, сын Валерий и мать Ксения Трофимовна. Оказалось, что они покинули Смоленск перед приходом немцев, но застряли в деревне Нагишкино в 50 км от города. Сполна нахлебались они «нового» германского порядка, узнали и голод, и холод, и унижения. Всё было… Наши войска стояли в обороне. На фронте выдалась передышка. Отец выпросил у командования отпуск на три дня и рванул на «виллисе» к жене и сыну. Где эта деревенька, он не знал. Но у него были две карты нужного района - наша и трофейная немецкая. Руководствуясь сначала нашей картой, они с водителем в конце концов упёрлись в ее окрашенный темно-зеленым цветом край (леса, леса…), на котором не было даже намека на существование в этом медвежьем углу каких-либо населенных пунктов. Тогда достали немецкую. Плюнув с досады, увидели, что педантичный германский картограф изобразил на ней (еще в 1940 году) не только каждый дом (!) в д. Нагишкино, но и, в качестве ориентира, одинокую сгоревшую сосну на пригорке. Так, благодаря добытой в бою немецкой карте, отец и мама встретились. Можно представить, какой был праздник! Правда, Ксения Трофимовна только на третий день признала сына: так она уверовала в его гибель. Два дня она твердила: «Нет, это не мой сын. Мой Коля убит в Бресте». Конечно, можно ее понять: три года назад она провожала в армию простого парнишку, а тут приехал боевой офицер, да еще в погонах старшего лейтенанта (невидаль!) и с боевыми наградами за Москву. Мама за два с лишним года гитлеровской оккупации навидалась и напереживалась, как говорится, на всю оставшуюся жизнь. Но она еще не могла и предполагать об этом в первый день войны, когда услышала по радио скорбное выступление Молотова. Чтобы не забыть (!), мама написала тогда на календаре «22 июня 1941 года - начало войны с Германией». На смоленском вокзале июльской ночью 41-го, пытаясь уехать к родственникам в Москву, она попала под сильную бомбежку. Немецкие летчики бросали бомбы прицельно, по сигналам зеленых ракет диверсантов. Мама видела эти ракеты. Налет случился именно в то время, когда пути были забиты эшелонами с нашей боевой техникой, ранеными и беженцами из Белоруссии. Там мама потеряла все свои вещи и документы. Помнит, что бежали потом со свекровью от подожженного бомбами вокзала в поле, и только перевели дыхание, как увидели в небе купола парашютов немецкого десанта. Маме, прижимавшей к груди все ценное, что у нее осталось - своего первенца (моего старшего брата Валерия) и Ксении Трофимовне тогда крупно повезло: какое-то наше подразделение расстреляло гитлеровцев прямо в воздухе. Потом на попутной машине они и доехали до деревни Нагишкино. Через неделю Смоленск был взят фашистами.

Мама наравне с деревенскими женщинами трудилась в колхозе (как ни странно, немцы его не упразднили), отдавала последние силы сыну. Случалось, нечем было его кормить. Тогда варили суп из лебеды и крапивы. Но сына всё-таки выходила и вырастила! В конце августа 43-го, ночью, у околицы деревни произошел злой и кровавый бой партизан с полицаями. Уничтожив их крупное подразделение, партизаны, естественно, ушли на свою базу. Утром вся деревня от мала до велика, опасаясь мести фашистов, укрылась в лесу. Пролежали до вечера. Около пяти часов послали мальчишку на разведку. Вернувшись, он сказал, что в деревне никого нет. Все успокоились и в начале шестого возвратились по домам. А в пять тридцать нагрянул карательный отряд. Нет, это были не эсэсовцы. Это были власовцы. Они шли цепью, окружая деревню. Мама хорошо запомнила их командира — молодого красивого парня в кавалерийской офицерской шинели с российским триколором на рукаве и буквами «РОА» («русская освободительная армия» генерала-предателя Власова). Он гарцевал на белом коне, надменно поглядывая на собранных по его приказу стариков, женщин и детей. Каратели погнали всех на берег реки, установили перед ними четыре станковых пулемета и все добивались, где партизаны и кто им в деревне помогает. Так продолжалось несколько часов. Я уж не знаю, молилась ли мама Богу, кутая сына в старенькое пальтишко, или нет, только ей повезло: никто никого не выдал. А ведь мама действительно помогала партизанам. Она хорошо знала, что ее ждет, скажи кто-нибудь хоть слово: год назад фашисты расстреляли ее старшую сестру Тамару, которая была связной смоленского подполья. Ее выдал предатель. Кто - неизвестно до сих пор, как неизвестно, где Тамарина могила… Но в тот холодный августовский день друг другу противостояли люди, русские по национальности, но чужаки по сути. Среди тех, на кого были направлены власовские пулеметы, предателей не нашлось. Злоба карателей, к счастью, не была вымещена на мирных людях. В конце концов они погрузили убитых полицаев на телеги и ретировались. Чувствуя, что немецкому господству на смоленщине вот-вот крышка, они, видимо, побоялись открыть огонь и взять на себя кровь невинных. Думаю, будь это хотя бы на несколько месяцев раньше, власовцы вряд ли оставили в живых хоть одного человека. Парадокс войны: мой брат, которому полгода назад пожилой немецкий солдат-тыловик сунул в карман шоколадку, погладил по головке и тяжело вздохнул, чуть было не получил пулю от русского. Да, есть над чем призадуматься.

После освобождения Смоленска, мама вернулась домой, работала на городском телеграфе до осени 1945 года. А у отца были впереди еще два трудных года войны, 1-й Белорусский фронт, встречи с Рокоссовским и Жуковым, Польша, освобождение Варшавы, штурм Берлина. Боевой путь отец закончил 2 мая 1945 года, поставив мелом, словно точку войне, свой залихватский росчерк на изъеденной пулями и осколками колонне рейхстага. Капитан Николай Липняков, заслуживший три боевых ордена и целый ряд медалей, сын русского солдата - полного Георгиевского кавалера, выживший в кровавой брестской бойне 22 июня 1941 года и победивший в мае 1945 года, иначе закончить войну и не мог".

  

Анастасия Ульянова:

"Мой родной дед - Смирнов Александр Иванович (25.05.1917 - 26.12.1990). Родился в д. Маланьинская, (Кривандинского) Шатурского р-на, Московской области.
Был призван на фронт в сентябре 1941 года в первых рядах как сотрудник закрытого военного предприятия, ушёл на фронт. Был зачислен в отдельный лыжный батальон, сформированный из комсомольцев Московской области. Принимал участие в ожесточённых боях с фашистами на передовой под Наро-Фоминском и завещал: "В случае моей смерти, прошу считать меня коммунистом!". Однако выжил, и после боя был принят в ком. партию. 28 января 1942 года получил ранение – находился на лечении в военном госпитале в городе Калуге. С декабря 1943 года был назначен командиром учебного взвода, получив до этого военное образование на спец. курсах командиров стрелковой роты. Форсировал Одер в Польше, заболел тифом, однако в Польше никакой мед. помощи ему не оказали - выкарабкивался сам, и снова выжил. Как сына врага народа, в званиях его не повышали и наградами не баловали, однако боевые награды всё же имеются. Награждён Александр Иванович был: в августе 1944 года – Орденом Красной Звезды, в 1945 - Медалью за победу над Германией. Ещё имеется медаль, посвященная "30-летию Советской армии". Никаких подробностей о войне прадед никогда не рассказывал. 04.10.1945 года получил назначение в 15-й стрелковый гвардейский Тавленский Красногвардейский полк заместителем Командира роты автоматчиков, в звании капитана, что стало верхней точкой в его карьере".

  

Карзакова Аврора:

"Мой прадедушка родился в 1923 году. Его звали Михайлов Илья Михайлович. Когда началась Великая Отечественная война, его, молодого юношу, сразу забрали на фронт, ему было всего 16 лет. Мой прадедушка был танкистом, прошёл войну от Москвы до Берлина. Прадедушка был контужен от взрыва гранат. Впоследствии стал плохо слышать на одно ухо. Бабуле он рассказывал, что у него было за время войны 9 танков т-34. Еще он рассказывал, как на его глазах немцы убили молодую медсестру и погибло много его товарищей. Рассказывал, как он со своими товарищами захватили в плен одного немца. У дедули было много правительственных наград и медалей за отвагу. Когда он рассказывал о войне, он всегда плакал. От разорвавшейся мины у него в ноге остались мелкие осколки. Он всю жизнь вытаскивал их. На 10 танке мой дедуля закончил войну. Я горжусь своим прадедом".

  

Дарья Басманова:

"Однажды долгим зимним вечером я взялась разбирать старые книги. Они достались мне в наследство от бабушки. Вдруг из одной книги выпал бумажный конвертик. Я осторожно подняла его с пола. Он был из старой пожелтевшей бумаги. Открыв его, я обнаружила там фотографии моей бабушки - Басмановой Елены Степановны. Она участвовала в войне 1941-1945 годов. На карточках прабабушка изображена в своем 39 связном полку. Во время ВОВ она служила связистом - протягивала телефонные провода от одного штаба в другой, устанавливала телефонные аппараты. Тогда бабушка была еще молодой, стройной и красивой девушкой. Я благодарна бабушке за эти воспоминания о ней".

ev.owa

  

Мария Юркина:

"Мой дедушка, Василий Николаевич Юркин, 1926 г.р., был призван в ряды Советской Армии в октябре 1943. В это время ему не было еще и 17 лет. Воевал рядовым в I и во II Прибалтийских фронтах. Освобождал Белорусию, Восточную Пруссию, Литву, Латвию. Войну закончил в Польше в г. Нольштат. В Восточной Пруссии был ранен, лежал в госпитале. После ранения попал во II Белорусский фронт. При взятии г. Гомельск был ранен во второй раз. Имеет награды медаль за отвагу, Орден Отечечественной войны II степени, медаль "За освобождение Белоруссии". В общей сложности в армии был 7 лет. После войны попал на Балтийский флот, где отслужил еще 5 лет моряком.
  
Yurkin

Вот одно из его писем с фронта:

«Добрый день, добрый час! Здравствуйте, дорогой мой отец, письмо от твоего сына Василия Николаевича. Посылаю пламенный привет от сего сердца и желаю всего хорошего на вашей службе и здоровья. Во-первых, сообщу, Папа, что я пока всё еще в госпитале, рана заживает, наверно скоро выпишут в часть. Опять поедем бить проклятого немчура. Добить раненого зверя в его собственной берлоге. Но, дорогой мой отец, не знаю, какая судьба будет дальше. Два раза уже ранило в боях. Партия и правительство наградило второй наградой, но еще не получено. За борьбу в боях против немчур, за храбрость и за отвагу наградило. Но уважаемый Папенька, если останусь в этой войне живым, да увидимся всей семьёй, то еще много вам расскажу, в каких страшных боях был, да какие тяготы перенес. Много хороших товарищей погибли в этом бою, но всё же без передышки продвигались вперед. Сейчас приказ, что можно отправить посылки отсюда, т.е. с Германии в глубокий тыл (т.е. на родину) любую вещь. Но мне некогда было отправить, потому что не было времени, сейчас отправлю 400 рублей домой, хотя они немного помогут, и чуть раньше отправил 100 рублей. Если живым буду, не забуду вас, папа и мама, никогда. Ведь вы меня вырастили и воспитали. Помогаете мне всячески, но сейчас прошу письмо сюда не отправлять, все равно не получу. Крепко жму твою горячую отцовскую руку и целую, твой сын Василий. 21 / II – 45г»".

  

Дарья Москвина:

"Мой прадед Сигайло Алексей Григорьевич был призван в разведку, на линию фронта. У его группы было задание взять "языка", т.е. пленного. Немцы все делали по расписанию, и наши часто этим пользовались. И вот однажды их группе удалось взять "языка" - пленного фашиста. Пленный рассказал очень ценные сведенья. За это Алексей Григорьевич был награждён медалью "За Отвагу". Эту медаль он ценил более других. После этого его отправили учиться на зенитчика".

  

Светлана Трофименко:

О моих бабушке и дедушке - Василии Петровиче Непарко 1905 г. рождения и Степаниде Степановне Непарко (в девичестве Тарасевич) 1908 г. рождения. Место жительства: д. Сошица, Березовский р-н, Брестская область, Белорусская ССР.

В 1931 году Василий и Степанида поженились. Имели свой дом, хозяйство. После 1939 года Василий работал проводником пассажирского поезда. Как раз 22 июня 1941 года был в поезде, который разбомбила фашистская авиация. Всех, кто был в форме, немцы арестовывали (Василий был в форме проводника). Как он сам рассказывал: «Когда в состав попала бомба, все побежали к лесу, а оттуда уже немцы идут». Так он сразу попал в плен. В районе начали устанавливать немецкий порядок. Степанида не знала, что сталось с мужем, думала, что он пропал без вести. Но в сентябре она получила записку, что Василий в плену и находится в концлагере под ж/д станцией Лесной (Барановичи, 100 км от Сошицы). Она решила добраться туда. Собрала котомку и пошла пешком. Кое-где люди подвозили на телеге. Возле Бронной горы Степанида остановила машину, движущуюся в попутном направлении. Шофер немец согласился подвезти до Доманова. Дальше добиралась пешком. В общем, на 2-е сутки добралась до места. Ночевать просилась у людей. Нашла лагерь заключенных. С трудом удалось передать, кого ищет. Однако ей сообщили, что Непарко Василия отправили в Бобруйский концлагерь (Минская область). Пришлось ни с чем возвращаться домой. А ведь если бы она успела, то мужа отпустили бы с ней домой. Больше вестей от мужа в течение войны она не получала. В районе организовывались партизанские отряды, были они и в окрестностях д. Сошица и д. Селец. Дислоцировались отряды в основном в Гуте, там были хорошие леса. Население помогало партизанам. Рассказывая про военный период, бабушка говорила: людям было очень тяжело, а тут еще партизаны, в том смысле, что надо было помогать им с едой. Очень ненавидела бандеровцев. Из-за них она с детьми была в шаге от смерти. Однажды ночью в феврале 1943 года в дверь постучались.

- Кто? – спросила она.

- Партизаны. Дайте, что можете поесть!

Степанида начала плакать и говорить, что у нее ничего нет, сами голодают, и не открыла дверь. Другая семья открыла, на следующий день приехали немцы и расстреляли всю эту семью с детьми. Бабушка говорила, расстреляли сначала детей на глазах родителей, а потом их. По домам ходили бандеровцы под видом партизан. Рассказывая об этом спустя многие годы, уже будучи бабушкой, у Степаниды стояли слезы в глазах. А почему не открыла, говорила, что только спекла хлеб  из того, что удалось наскрести, и стоял запах. А когда приходили партизаны, выбирали все, что есть, поэтому и побоялась открыть, нужно было хоть чем-то покормить  детей… Также рассказывала, что приходилось и по людям побираться, еды не было. Так была в Березе, Блудне, Осовцах, добиралась до Углян. При этом тоже не могла удержаться от слез, так как эти походы мало что давали, а унижение было большое… Но все же смогли выжить!

Партизаны досаждали немцам, и летом 1943 года началась широкомасштабная операция против них. По наговорам, что Сошица – партизанская деревня, где почти в каждом доме есть оружие, немцы предприняли бомбежку деревни авиацией. Половина деревни была снесена. Люди прятались под печи, под пол. Так был разрушен и бабушкин дом. Хорошо, что никого не было. Степанида была в поле, дети на улице… Так они остались без жилья.

Когда бомбили деревню, был разрушен и дом сестры. Ее муж приспособил сарай для жилья. Вот и пришла Степанида в это жилье, где было семеро детей, самому младшему из которых было 4 года, и своих двое! Со временем они перешли в дом, оставшийся от семьи, расстрелянной за связь с партизанами. Было очень тяжело, но надо было жить дальше, растить своих детей и детей сестры. Муж Веры не раз предлагал ей выйти за него замуж, но всякий раз получал отказ.

Дедушка Василий пробыл в концлагере Бобруйска до 1943 года. Питание было очень плохим, а работа тяжелой. В лагере были разные люди, здесь он увидел и много подлости среди заключенных. Вербовали в русскую освободительную армию (РОА), дед ни за «какие коврижки» не вступил.

Ему было чуть больше 35 лет, роста был невысокого, а выглядел на все 60 лет! Его жалели и свои товарищи. Благодаря такому виду он может и  смог выжить в плену. В конце 1943 года был этапирован в Эстонию. Шли пешком, люди выбивались из сил. Кто падал и не мог идти, немцы пристреливали. Василий рассказывал, что был момент, что и он упал, рассказывал: упал и все, не могу идти, немец подошел с автоматом, но пожалел, сказал поднять. Товарищи тащили его, хотя он просил: бросьте меня, я все равно не дойду, сами еле идете… Но его не бросили, благодаря этому он остался жив.

В Эстонии пробыли не долго. Заключенных переправили паромом в Финляндию валить лес. Работа была тяжелая, но кормить стали лучше. Только не хватало витаминов, зелени. Началась цинга, и к весне 1944 года Василий потерял все зубы кроме одного переднего верхнего, так он с ним до конца жизни и прожил. Еще говорил, что выжил благодаря тому, что не был «жаден до еды», в смысле мог терпеть голод. Некоторые пленные за еду отдавали вещи, одежду, а потом просто замерзали… Так он прошел всю Финляндию. С севера страны заключенных переправили в Норвегию. Там он и встретил окончание войны. Он попал вместе с другими пленными в Осло. Рассказывал, что видел короля Норвегии. Говорил, что там король мог зайти в пивную и посидеть за столиком с кружкой пива.

По договоренности с Советским правительством все пленные могли вернуться в Советский Союз. Американцы агитировали не возвращаться, так как там, мол, попадете в тюрьму. Так некоторые и сделали, не вернулись на Родину. Но Василий хотел домой, т.к. очень любил жену и детей. За собой вины не чувствовал, никаких подлостей за ним не было. Так осенью 1945 года он прибыл в Союз. Здесь было сказано: все пленные проходят проверку на предмет предательства, обстоятельств попадания в плен, сотрудничества с оккупантами. А пока будет идти проверка, будете привлечены к работе и ограничены в передвижении, т.е. фактически на поселении. О том, что живы, будет сообщено семье, сможете вести переписку. Так Василий попал под Новороссийск, работал на цементном заводе. Прошло 2 года, ему сообщили: проверка прошла, за ним ничего нет, он освобожден и имеет все права гражданина Советского Союза. В декабре 1947 года он прибыл домой в Сошицу к семье.  (Кстати, бабушка рассказывала, что ей нагадали, что муж вернется!). Летом 1948 года у Василия и Степаниды родилась третья дочь Раиса. По словам Василия, сильной обиды на советскую власть он не испытывал. Говорил так: «Проверка должна была быть. Слишком много подлецов я видел за период плена»".

  

Александра Лигус:

"О войне отец мне рассказывал мало. Но тогда еще было много боевых друзей, они отводили душу в своем шумном задорном кругу. Все – молодцы, как на подбор: щеголеваты в своих галифе, заправленных в начищенные до блеска сапоги, в лихо стянутых на поясе ремнем гимнастерках. И со звоном наград… Я родилась через 5 лет после окончания войны, и все раннее детство прошло  под забористый фронтовой аккомпанемент.
 
Мой будущий отец в составе своего 64 автомобильного полка из майской победной Чехословакии отправляется снова на фронт. Ждала империалистическая Япония. И оказалось, не только она…
Шел 1945 год. Читинский железнодорожный узел, оживленный в августе того МЕЖвоенного года. На путях у важной стрелки стоит забайкальская кареглазая девчонка осьмнадцати годков. Стоит, крепко сжимая в девчачьих руках – винтовку, а огромные, в густых черных ресницах, глаза испуганно вытаращены: на нее летит… не японский самолет, который нельзя было пропустить, нет, гигантских размеров черный жук-усач. Юное сердчишко панически бухает, но пост покинуть нельзя. И девчонка пытается боевым оружием отогнать жука… Через пару рельсовых путей за происходящим наблюдает группка боевых щеголеватых военных, с остановившегося неподалеку воинского эшелона. Один из них, подправляя лихо затянутую ремнем гимнастерку, направляется к бравой стражнице, а та, махом забыв про жука, переводит винтовку на него: «Стой!». Такой была первая встреча моих родителей. Бравый фронтовик, с украинской Луганщины, сразу положил серьезный голубой взгляд на карие глаза забайкальской  красавицы. Но прозвучала команда: «По эшелонам!», и, едва успев черкнуть  на пачке папирос имя забайкальской красавицы – Даша, мой будущий отец  поехал дальше, в Цицикар, который я долгое время не могла разобрать на фронтовом фото, почитая венгерским неведомым городишком.
 
И лишь ныне, восстанавливая боевой путь отца, наткнулась на этот китайский город, фигурирующий на всех военных картах того времени как место жесточайших сражений. А ведь отец про эту войну вообще ничего не рассказывал! Более того, предпочитал отшучиваться, мол, пока ехали эшелонами, война и закончилась. А я, как дундук, принимала на веру… И жаль, конечно, что не была настойчивой в расспросах. Нам тогда казалось, что жить мы все будем вечно и еще успеем... Уже после ухода отца в мир иной в 1977 году, я нашла в его военных документах потертую на сгибах справку об объявлении ему благодарности за отличное выполнение особо важного задания Ставки Верховного Главнокомандования в первый день состояния войны с Японией... А за что конкретно… кануло в вечность… Расспросить о подробностях уже было некого…
 
А что же та встреча на читинском вокзале? После победного 2 сентября отцовский 64 автомобильный полк в январе 1946 года вернулся в Читу. Бравый военный  в увольнении разыскал на читинской узловой приглянувшуюся ему Дашутку. Девчонка стояла на страже с неизменной винтовкой у такой же важной стрелки, но уже в белом овчинном тулупе: забайкальский мороз вам не шутка, до -50 доходит. Но зато страшные жуки не летают. Завитки иссиня-черных волос путались с барашковыми колечками воротника тулупа. Густые заиндевевшие ресницы взлетели изумленно вверх, а несмелый карий взгляд пересекся с горящим синим взором… Винтовка выпала из ослабевших от неожиданности девчачьих рук, бравый военный лихо ее подхватил...15 января они встретились во второй раз, чтоб уже не расставаться".
 
  
Руслан Велев:
"Хотелось бы рассказать вам о своем деде Панине Митрофане Севостьяновиче, он жил в г. Барнаул Алтайского края. Вот его наградные листы:
  
filterimage 01_1  
  
 
Ольга Хорова:
"Наша семья была большая, дружная. И сколько себя помню- с нами был человек, фронтовик, которого мы уважали и любили, и который всем нам стал родным, несмотря на то, что не был кровным родственником. Моя мама и две её сестры до войны жили у метро "Динамо", и была у них самая близкая подружка, маленькая, тихая и добрая Верочка. В конце 40-х Верочка вдруг пропала, и моя бабушка всё просила дочек: сходите, узнайте куда Веруша делась? Оказалось, что Веруша ездила в Тулу, там познакомилась со студентом педагогического института, вышла за него замуж. Когда она с мужем вернулась, наконец, в Москву, подруги встретились и познакомились с мужем Верочки. Муж тёти Веры, дядя Лев, любил, чтобы его называли именно так и на «ты». Любил, когда приезжали к нему подруги его Веруши -все три сестры со своими семьями. Как-то случилось, что у всех сестер родились девочки, и дядя Лев очень любил встречать «своих девчонок». Крохотная однокомнатная квартирка дяди Льва и Веруши удивительным образом вмещала много людей. А дядя Лев всегда был в курсе всех событий, живо интересовался всем: как учатся самые младшие девчонки, куда собираются идти учиться дальше. Любил говорить о литературе, спрашивал какие произведения мы прочитали, всегда давал книги из своей библиотеки. Еще дядя Лев увлекался созданием узоров и орнаментов, с гордостью показывал свой альбом с рисунками и эскизами, коллекцию спичечных коробков. Он даже выпиливал из дерева какие-то поделки. Каждый год, 9 мая дядя Лев одевал свой пиджак с орденами и медалями, и они с Верушей ехали на Красную площадь к Могиле Неизвестного Солдата. Затем они шли в Александровский сад и возлагали цветы к постаментам городов-героев Волгограда и Тулы. А потом поздравить дядю Льва приезжали мы: отмечали великий день, радовались общению, а потом дружно шли "на салют". И обязательно пели песни того времени: «Ночь коротка, спят облака», «Эх, путь-дорожка, фронтовая», «Прощай, любимый город», «На позиции девушка провожала бойца»… Как-то раз я решила исполнить песню, услышанную в пионерском лагере: «там, где пехота не пройдёт и бронепоезд не промчится, тяжёлый танк не проползёт, там пролетит стальная птица». Лицо дяди Льва мгновенно помрачнело, появилось болезненное выражение, он встал из-за стола и, прихрамывая, вышел из комнаты. Маленькая, деликатная тётя Вера попросила больше никогда не петь эту песню. 19-ти летний Лев Москвин добровольцем ушёл на фронт. В 1942 г темноволосый парнишка из Тулы стал командиром отделения стрелкового полка. На знакомый мотив неизвестным автором в полку были придуманы слова, так песня стала полковой. Летом 1942г 115-й Гвардейский стрелковый полк 38-й стрелковой дивизии оказался на Сталинградском фронте. В июле-августе 42-го в сражении за станицу Кременскую полегло немало товарищей Льва Москвина. Мы землицу лапаем скуренными пальцами, Пули, как воробушки, плещутся в пыли... Митрия Горохова да сержанта Мохова Эти вот воробушки взяли да нашли. 16 августа 1942 года и сам младший сержант Москвин получил тяжелое сквозное пулевое ранение в бедро левой ноги. Долгое время лечился в госпитале 3765 в Уфе. После лечения был признан негодным к воинской службе. В родную Тулу вернулся седой инвалид с культей большого пальца правой руки, с изуродованной левой ногой, из-за которой приходилось сильно хромать. До конца своей жизни дядя Лев называл Волгоград Сталинградом и, пока позволял возраст и здоровье, ездил на Мамаев курган. Горочки-пригорочки, башни-колоколенки... Что кому назначено? Чей теперь черед? Рана не зажитая, память неубитая - Солнышко, да полюшко, да геройский взвод.. Ещё помню, что дядя Лев не любил говорить о войне и смотреть о ней фильмы. Исключением стали лишь «В бой идут одни старики» и «Белорусский вокзал» Низкий поклон тебе, младший сержант Москвин! И память бессмертному 115 Гвардейскому стрелковому полку 38 стрелковой дивизии!"
  
 
Елена Шахова:
"Мама моей свекрови - удивительной старушкой была. Самостоятельной, независимой и по заботливости - настоящей классической бабушкой. По возрасту уже не держала живности крупной, а в последние годы и от мелкой живности отказалась. Но сад-огород свой небольшой содержала в аккуратном и ухоженном состоянии. Приезжая в сентябре к свекрови, мы бежали в соседнюю деревню - к бабушке. Она угощала нас малиной и клубникой, которую сохраняла на льду, в погребе с лета. У людей, переживших голодные годы войны и оккупации, отношение к еде иное. Кто-то делает непомерные запасы, а кто-то, как бабушка Настя, чётко рассчитывает каждый грамм и всё расходует экономно. Она никогда не заказывала привезти чего-то экзотического или незнакомого. Очень скромно - пачку масла, да конфет, обычных карамелек. В 1941 году село захватили немцы. Вся Сумская область до 1943 года была под немцами. И наша бабушка, будучи молодой мамой с двумя детьми не осталась в стороне от военных событий. И партизанам помогала, и пленных спасала, и с немцами договаривалась. Это удивительный случай - о том, как бабушка своего коня у немцев забрала. Уже были введены немецкие порядки и законы, уже известны все земляки, поступившие на службу к немцам, уже выпускалась газета и была отлажена работа комендатуры, уже работал концентрационный лагерь в хуторе Михайловском, на территории сахоро-рафинадного завода. Немцы регулярно отправляли жителей Сумской области на работу в Германию. И, конечно, регулярно, с помощью добровольно устроившихся на работу полицаев грабили мирное население. Полицаи были много хуже немцев, по словам бабушки. И вот очередная отправка поезда в Германию - полицаи старательно обирали дворы земляков и односельчан. У бабушки забрали коня. Горько причитала, пытаясь разжалобить полицая, да ничего не вышло. И отправилась наша бабуля на станцию Ворожба, где формировался состав. Отговаривали соседи, убъют, мол, полицаи, да и немцы не пощадят, сиротами детей оставишь. Но я говорила - бабуля характер имела независимый и гордый. Пешком на станцию добралась, ходит, смотрит, где её коник. Нашла! И к офицеру! - Пан, пан, вон мой конь. Маленький да тщедушный, зачем вам такой в Германии - подохнет ещё по дороге. Верните, будьте добры, коня. С голоду же помрём. Двое деток у меня! Офицер слушал внимательно и стрелять не собирался. Ну, бабуля приоободрилась и зачастила про деток, да про коня опять. А он ей жестами показывает, что, мол у него двое детей тоже: -ich habe zwei kinder.. Да и распорядился коня вернуть. Она рассказывает и переживания тех дней захлёстывают до слёз. -Как хоть дошла? -Их, милая, все пути-дороги знакомы, огородами пришла. Да коня прятала с той поры. Поэтому бабушку, Шахову Анастасию Марковну, ветерана труда, вспоминаем всегда в День Победы".
 
 
Эмма Матяш:
"Из нашей семьи воевали шестеро: Кривошей Михаил Семёнович, Кривошеев Пантелей Семёнович, Матяш Владимир Макарович, Корчинские: Тихон Евмениевич, Илларион Евмениевич, Лидия Евмениевна. Вернулись двое. Трое погибли, один пропал без вести. Лида, младшая сестра моей мамы, была связисткой. Погибла 14 августа 1944 года и похоронена в пос. Замбрув в Польше. Не знаю, уцелел ли памятник".
 
 
Михаил Песенников:
"Мой отец, Песенников Николай Иванович, 1909 г.р., в годы моего детства довольно часто рассказывал о военном времени, но по малолетству я, к сожалению, почти ничего не помню. Но одна из историй врезалась в память. После тяжёлого боя фашисты были отброшены со своих позиций. Наши солдаты занимали их блиндажи и устраивались на отдых. Артиллерийский взвод батареи отца уже спал в одном из блиндажей, когда отец, в соответствии с обязанностями старшины, пришёл проверить, как расположился личный состав. Он распахнул дверь и стоял на пороге, широко расставив ноги и осматривая внутреннее убранство блиндажа. В этот момент фашисты начали обстреливать из миномётов бывшие свои позиции, с прекрасно известными координатами. Мина пролетела между ног отца и разорвалась в блиндаже. Осколки пролетели вперед по ходу движения и все, кто находился в блиндаже, погибли, а у отца ни царапины, только небольшая контузия от разрыва мины. Вот так бывает. Судьба…"
 
 
Светлана Крафт:
"Моя бабушка Грудцына Софья Тимофеевна встретила День победы так. Вместе с подругами-однокурсницами мылись в городской бане, что недалеко от центра города Красноярска. В это время вбежала женщина и крикнула: ПОБЕДА! Все наспех окатили себя водой, быстро оделись и бежали по центральным улицам города и вместе со всеми ликовали и кричали: ПОБЕДА! Бабушка моя во время войны поступила в Учительский институт (так он тогда назывался) г. Красноярска. Имея к этому времени уже двоих маленьких детей, по совету своей мамы: "Мужья наши на фронте, детей надо поднимать на ноги, как сложится судьба не знаем. Поступай, учись", - она выучилась. Стала учителем русского языка и литературы, всю жизнь проработала в школе в разных регионах нашей необъятной Родины. А дед Анатолий Грудцын вернулся с войны, он участник Финской и Великой Отечественной войн. Муж пробабушки тоже вернулся с войны - Газнюк Афанасий. Он про Днепр рассказывал, что, когда шли ожесточенные бои, вода в Днепре была красная от пролитой крови".
  
 
Вячеслав Петров:
"Хочу рассказать о моих бабушке и дедушке Петровых Антонине Петровне и Василии Васильевиче. Война для них началась в Кингиссепе бомбежками. Бабушка рассказывала: «Бомбёжек я сначала не боялась, но однажды в небе появилась «Рама»; погода была хорошая и самолёт красиво переливался на солнце, затем он скрылся и на город налетели бомбардировщики. Бомбёжка меня застала, буквально в трёх шагах от дома, но эти три шага я пойти так и не смогла, так часто взрывались бомбы, так и лежала на улице перед дверью, пока самолёты не улетели». Потом бабушка уехала в эвакуацию, а дед остался в блокадном Ленинграде. Встретились они только весной 42 года, когда дед приехал в отпуск. Бабушка вспоминала: «Приехал весь исхудавший, с опухшими от голода ногами. Я его сразу повела в баню, а его одежду сожгла, в ней было столько вшей, что избавиться от них по-другому было никак». К рассказу можно добавить только то, что в блокадном Ленинграде дед работал в пекарне. Они прожили вместе примерно месяц, и деда призвали на фронт. Больше они не виделись. В 1943 году Петров Василий Васильевич пропал безвести под Кировоградом. С помощью специальных интернет-ресурсов я восстановил боевой путь деда. В составе 66 Гвардейской стрелковой дивизии он участвовал в Сталинградской и Курской битвах, освобождал Полтаву, сходу форсировал Днепр, награждён медалью за оборону Сталинграда. Во время наступления на Кировоград был ранен и отправлен в медсанбат. Больше сведений пока найти не удалось. В феврале 1943 года у бабушки родился сын – мой отец. Дед узнал о рождении сына только из писем, никогда его не видел, но в письмах просил подробно рассказывать, как он живёт. С войны дед не вернулся. Бабушка одна воспитала сына. В квартире, где она жила, всегда стояла небольшая фотокарточка в стеклянной оправе. На ней изображен мой дед в гимнастёрке и сдвинутой набок пилотке. Это его последнее фото".
  
 
Валерий Петрович Битюцкий:
"Про отца - героя Советского Союза легко найти в яндексе по имени и фамилии. Перед 1990-ми годами мне сообщили, что поисковики нашли его самолет и его останки перенесли в Черкассы на холм славы - там его могила. О нем писал Юрий Крымов и, по-моему, маршал Гречко. Мать в начале войны с двумя детьми (мне 3 г., брату 2 года) эвакуировалась. Рассказывала: «Поезд в степи бомбят фашисты, она хватает нас с братом, бежит в поле, бросается в воронку. Поле горит, из огня выскакивает женщина, ее живот распорот, она держит внутренности руками, кричит, поворачивается и убегает в огонь. Мы с братом выросли, он полковник-строитель, я - к.т.н., работал в АН СССР, потом преподавал в УрФУ. Имя отца - на стелле в Волгограде, улица в городе Ленинск, Волгоградской обл."
  
 
Максим Степанов:
"К сожалению, моих дедушек и бабушек уже давно нет в живых, и их рассказы о войне - это уже не их воспоминания, а уже мои воспоминания об их воспоминаниях. Да и специально на тему войны не приходилось общаться. Скорее эпизоды, рассказанные по случайному поводу. Больше всего запомнился один, рассказанный моей бабушкой, которым и хочется поделиться. Это было в городе Смоленске. Утром 22 июня она пошла гулять в городской парк, где ее разыскал посыльный. Как сотрудник военно-учетного стола она была срочно вызвана на работу, где и узнала о начале войны. Занимаясь мобилизационной работой, провела несколько дней на рабочем месте. К моменту, как появилась возможность зайти домой, платье, в котором она была, уже протерлось до дыр от постоянного ношения. 15 июля немцы подошли к Смоленску. Начались бои в городе. В числе воинских частей в обороне города были также задействованы сотрудники милиции. В их числе и моя бабушка. Она рассказывала: «Наши ребята (сотрудники милиции) вели бои в районе нынешней областной больницы, а мы с девчонками возле крепостной стены в районе улицы Дзержинского разливали по бутылкам бензин из бочек, раскладывали их в ящики. А мужчины тащили их на передовую, которая располагалась в нескольких кварталах. За это время так надышались бензином, что просто начинало тошнить. Когда поступил приказ уходить, оборонявшие город части уже находились в окружении. Единственный путь из окружения - Соловьева переправа через Днепр в районе Старой Смоленской дороги. На переправе скопилась очередь из машин и людей. Шла непрерывная бомбежка. Обстановка была страшная. Для обеспечения порядка офицерам, командовавшим переправой, порой приходилось стрелять, если кто-нибудь вдруг пытался прорваться на мост без очереди. В числе сотрудников УВД эвакуировавшихся из города мы ехали на двух машинах. Пока ожидали очереди, мне понадобилось отойти. И в этот момент неожиданно появилась группа немецких самолетов. От машины, в которой я должна была находиться, ничего не осталось. Какая-то пара минут - и меня бы тоже не было»".
  
 
Кирилл Еремеев:
"По рассказам своей бабушки сообщаю вам: ее мама, то есть моя прабабушка Борщевская Раиса Израиловна, 21 или 22 июля 1941 г. добровольно ушла на фронт. Всю войну была на передовой санитаркой. В каком-то бою, неизвестно где и неизвестно сколько дней шел бой, она вынесла с поля боя 65 раненых солдат, за что ее представили к награде Орден Красной Звезды и приняли в кандидаты ВКП (б), но по каким-то неизвестным причинам награждение не состоялось. Данные эти есть в ее личном деле в архиве Киевского райкома партии города Москвы. Войну она закончила уже на японском фронте - Сентябрь-октябрь 1945 года в звании гвардии старшина мед службы".
 
 
Ирина Васильевна Панюкова:
"Мой папа Панюков Василий Иванович 04.02.1925 год рожд. В 18 лет в мае 1943 года призван курсантом в военно-пехотное училище им. Орджоникидзе г.Ставрополь, где получил звание сержанта. После училища с февраля по июль 1944 г. служил телефонистом на 1 Украинском фронте в 917 артиллеристском полку 350 стрелковой дивизии. С июля по сентябрь 1944 года служил в 868 стрелковом полку. В Польше в августе 1944 года в бою под деревней Мендзыгуш во время контратаки был ранен в правую руку, но поле боя не покинул и по окончании боя был госпитализирован. За храбрость, проявленную в этом бою, был награжден орденом Славы III степени.
В ноябре 1944 г. в боях с бандеровцами под г. Львов получил осколочное ранение в правое плечо и проходил лечение в госпитале с 12 ноября по 5 декабря 1944г. С 29 апреля 1945 г. были сильные бои в г. Моравска-Острава в Чехословакии. В этом городе были немецкие заводы, производившие танки "Тигры", "Пантеры" и военные машины. Немцы получили приказ не сдавать город. Здесь Панюков В.И. служил пулеметчиком и 1 мая 1945 года был тяжело ранен в левую руку и госпитализирован в эвакогоспиталь г. Краков в Польше, где 9 мая получили известие об окончании войны и капитуляции Германии. Он находился 2 месяца на излечении в Кракове, а затем переведен в г.Харьков на Украину и в сентябре 1945 года выписан инвалидом Отечественной войны. За бои во время штурма г. Моравска-Острава награжден орденом "Красная звезда".
Награжден медалью "За Победу" над Германией в Великой Отечественной войне 1941-45 гг., Орденом Отечественной войны I степени за храбрость и мужество, Орденом за мужество III степени, Медалью Жукова, медалью "За освобождение Украины от фашистских захватчиков" и др."
 
Panyukov
  
 
Нина Прохорова:
"Я нашла эту серую тетрадь с записями папы, разбирая полки в письменном столе. Когда прочитала первые строки, поняла, что он начал писать ещё тогда, когда я жила с ним в одной квартире, мне было около семнадцати лет, но я не помню, чтобы видела, как он делал эти записи. Поэтому эти воспоминания для меня были открытием не только того, что папа делал записи, но и того, о чем он писал… Посылаю вам небольшую часть из папиных воспоминаний. Очень надеюсь, что вам будет интересно то, что он рассказал: «...На всю жизнь мне запомнился первый подъем… Самой команды «подъем!», кажется, я не слышал. Помнится, что меня, как пружиной что-то подбросило и будто бы ветром сдуло с верхних нар. Сразу, не опомнившись ото сна, я, первым делом, старался аккуратно намотать портянки, помня рассказы отца о том, что умение наматывать портянки для солдата - первейшая обязанность и одна из премудростей военной службы. Не сразу, но довольно быстро до сознания стали доходить разноголосые команды-выкрики командиров всех степеней, сопение и приглушенную матерщину курсантов, натягивающих непослушные сапоги, торопливый топот белях пяток и кованых каблуков, какая-то беспорядочная возня и беготня. Вся эта суета, непривычные звуки, создаваемые многими десятками подхватившихся со сна людей, вызывали у меня некоторое недоумение. И, пытаясь осознать происходящее, я, продолжая наматывать и перематывать свои портянки, стал более внимательно, прислушиваться и озираться по сторонам, пока не увидел, что вплотную ко мне кто-то стоит и кричит что-то, именно обращаясь ко мне. Требовательные и грубые выкрики по моему адресу с одновременным обращением на «вы», были столь неожиданными, сколь и непонятными. Передо мной нетерпеливо переступал и неистово размахивал руками худой, скуластый парень в грязной рубахе. У меня и по сей день перед глазами маячит широко раскрытый, брызжущий слюной рот с редкими и желтыми зубами, с засохшими комочками слюны в уголках губ. Над этим всепоглощающим ртом удивительно прозрачные и бесцветные, бесноватые глаза. Позднее, несколько минут спустя, я понял, что это помкомвзвода. Он, с непонятным для меня торжеством, осыпал меня всяческими угрозами. И пока я соображал, что от меня требуется, прежде всего, встать при обращении ко мне старшего, и немедленно становиться в строй, меня просто подмывало в этот орущий рот сунуть портянку, которую я держал в руках, так и не сумев обуть второй сапог. Мне даже странным кажется сейчас, как я удержался от такого соблазна. Тогда я ещё не знал, что есть какие-то помкомвзвода и отделенные командиры. Как бы то ни было, а в строй я встал с необутым сапогом в одной руке и с портянкой в другой. Осмотревшись, я заметил, что не только я один такой герой. Оказывается, меня уже когда-то записали в третье отделение и у меня кроме широкоротого командира, есть ещё один командир. Широкоротый скомандовал рассчитаться по порядку номеров и ещё что-то. Я уловил: «…третье отделение – на территорию». Что это за «территория», для меня был очередной ребус. Увидел я только, курсанты нашего третьего отделения быстро разбежались, кое-кто присел переобуться, что и я сделал. Приведя себя в порядок, я вышел на свежий воздух, не имея ни малейшего представления, куда дальше идти, и что делать. Но меня сразу же нашел отделенный, который мне и растолковал, что нужно найти метелку и фанерку, во-первых, а потом вместе со всеми убрать закреплены за нами участок двора училища, наш манеж. Ни метелки, ни фанерки я, конечно, не нашел. И мое участие в уборке территории выразилось в том, что я воспользовался фанеркой одного из курсантов. Он каким-то подобием веника подметал, а я на его фанерке сносил лошадиный помет на окраину двора в общую кучу навоза около конюшни. В другое время, позднее, я был уже умнее, – в укромном местечке у меня были припрятаны и фанерка, и метелка, и по команде «на территорию», я выходил уже во всеоружии. Ну, а после возвращения «с территории», завертелось: «становись», «равняйсь», «рассчитайсь», «шагом марш», «бегом марш», «садись», «встать», и т.д., и.т.п. Построения и перестроения для меня не были новостью. Этим я занимался и на занятиях по гимнастике, и на уроках военного дела, и на тренировках группы самозащиты в школе. Непонятны мне были только постоянная спешка и выговоры преподавателей, когда взвод с одного мест занятия бегом прибывал в другое фактически без отдыха, без перерыва, без перекура, но все же опаздывал на одну-две минуты к началу занятия. По основным дисциплинам: артиллерии, тактике, топографии, матчасти, я не на много отстал от остальных курсантов, так как, по-видимому, те первые дни были чем-то вроде карантина, одиночной подготовкой бойца, первоначальным обучением, когда изучаются уставы, строй, стрелковое оружие, взаимоотношения между военнослужащими. Серьезную подготовку курсанты прошли по конному делу. Вскоре мне стали понятны кровяные пятна на кальсонах – это сильные потертости, кровоточащие ссадины от верховой езды, которая проводилась первое время ежедневно, по два часа. Однако мне не «посчастливилось» испытать все прелести этой форсированной подготовки конников: к моему приезду занятия по конному делу уже становились реже, и команды «бросить стремя» и «учебной рысью ма-а-арш!» раздавались также реже. Несколько слов о конной подготовке… В настоящее время ни солдаты, ни подавляющее большинство офицеров, не представляют себе, что это за штука. И я считаю, что традиции, способы и методы подготовки конников не следовало бы предавать забвению. В каком смысле? По-моему, подготовить удовлетворительного всадника и научить его сберегать лошадь и ухаживать за ней, ничуть не легче, а даже и сложнее, чем научить водить автомобиль или транспортер и содержать их в надлежащем порядке. Солдат, имеющий лошадь, около трех часов в день ухаживает за ней, чистит, моет, кормит, поит и поддерживает в порядке и чистоте конное снаряжение: седло со стременами, уздечку, шлею, а также шашку и шпоры. Если машина требует затраты значительных усилий после того, как возвратится с полевых занятий или учений, а потом солдатик только прохаживается вокруг нее и смахивает тряпочкой пыльцу, да два раза в год потрудится при переводе на весенне-летнюю или осенне-зимнюю эксплуатацию, то лошадь требует ежедневного ухода. Содержать лошадь в надлежащей чистоте ничуть не легче, чем привести в порядок машину. Давным-давно нет такой требовательности к содержанию и сбережению машины, как это было по отношению к лошади. А выводки?... К каким только ухищрениям ни прибегали конники, чтобы получить хорошую оценку на выводке. Как трепетало сердце, когда командир вынимал из кармана носовой планок и проводил им против шерсти в самых укромных местах лошади. Вымыв теплой водой с мылом лошадь, разобрав по волосочку хвост и гриву накануне смотра, солдат готов был всю ночь не спать около неё, дабе не вздумала она лечь в станке. Не приведи, господь, если случится потертость на спине или набита холка. Грозы не миновать. Красиво блестят стремена, мундштуки, шпоры. А кто знает, чего стоили солдату их блеск? Ведь они не никелированные и не хромированные. Их ежедневно натирают не шкуркой, а пучком тонкой стальной проволоки. Управляя машиной, посматривай на приборную доску да слушай шум мотора. А лошадка приборов на затылке не имеет. Голодна ли она, или пить хочет, устала или больна, сколько и какого аллюра выдержит, прежде чем упадет или испустит дух, почему плохо бежит, не застоялась ли, не засечена, а может, была загнана. Много надо знать, чтобы не угробить коня. И беречь, беречь, беречь.… Любая поломка машины устранима. А лошадь, сломавшая ногу, лечению не подлежит – её пускают «на колбасу»… Хорошая вещь лошадь!.. И она достойна той любви, ласки и заботы, которые приносит ей человек. Я до сих пор не могу без глубокого возмущения смотреть, когда лошадь избивают со злом, с ожесточением, да ещё по голове, по животу, и в пах. Со временем я полюбил лошадь, и был свидетелем большой, настоящей человеческой любви к этому замечательному животному, о чем я расскажу позднее… В чем же заключается типичный урок по конному делу для начинающих? Взвод седлает лошадей в конюшне, в станках, и выводит их в поводу на манеж, если последний недалеко или же на площадку перед конюшней, где и выстраиваются в одну шеренгу. Здесь командир проверяет правильность седловки и крепления оголовья, – следуют замечания, а то и выговоры. Неправильно заседлаешь – и не заметишь, как попортишь коня. Взобраться в седло, пользуясь стременем, и для новичка не составит особого труда, но сделать это по правилам, красиво, легко не так просто, особенно, если лошадь неспокойная. Манеж – это большей частью, прямоугольная площадка с закругленными углами, где постигают все премудрости верховой езды. Команды подаются протяжно. Многие лошади строевые знают эти команды, конечно, не все, но кое-какие знают и выполняют до того, как седок предпримет соответствующие действия, чтобы выполнить команду. Со стороны глядя, можно подумать, чего же сложного в верховой езде – сидишь в седле, упираешься в стремена, руками держишься за повод. Действительно, когда лошадь идет шагом, все просто. Стоит де перейти на рысь, как седло начинает уходить из-под седока, стремена упираются в каблуки, руки хватаются за переднюю луку, но и это не помогает. Седло становится очень жестким, его удары снизу следуют непрерывно, зачастую, очень ощутимые. Через минуту седо имеет жалкий вид, он сползает с седла то в одну, то в другую сторону, ему кажется, что при каждом шаге лошади у него переворачиваются внутренности. Еще хуже бывает, когда подается команда: «Учебной рысью марш, бросить стремя». Для начинающего, стремена хоть и не очень немного, но помогают. А тут приказывают бросить их – никакой опоры. Седок хватается за луку, но руководитель занятия следит, чтобы этого не делали. Судорожно сжимают несчастные наездники бедрами корпус лошади, но силы хватает буквально на какую-то долю минуты. Ноги ослабевают от перенапряжения и непривычки, и седок в полном смысле слова становится мешком с костями и требухой… Через несколько таких занятий, обучающийся уже осваивается, но сначала помучается с потертостями на местах тела, соприкасающихся с седлом, пока кожа на этих местах не огрубеет, в ногах появляется сила, которой хватает на несколько минут непрерывной учебной рыси. Позднее начинают пробовать двигаться галопчиком. Навыки приобретаются, уверенность растет. Со временем вместо сплошных мук от верховой езды, начинаешь получать некоторое удовольствие… Начинаются различные перестроения, которые требуют изучения приемов управления лошадью: «перемена направления», «налево (направо) марш», воль налево (направо) марш» и много других. В конце концов, занятия по конной подготовке приобретают даже внешне красивое зрелище. Верховая езда требует большой затраты физических сил. В этом училище мы не занимались вольтижировкой. Мне только несколько раз приходилось видеть, как некоторые элементы этой, уже более сложной кавалерийской выучки, проделывал наш командир батареи старший лейтенант Исаев. Самому же мне кое-что из элементов вольтижировки, а также рубку лозы пришлось изучать летом 1942 года, уже будучи на фронте, во время нахождения во втором эшелоне. А сейчас, здесь в училище мне, не испытавшему изнурительной предварительной подготовки первых дней учебы, нужно было догонять других курсантов, и как можно, скорее. Самолюбие не позволяло тянуться в хвосте и даже быть где-то в серединке. Особенно в тех случаях, где касалось дело ловкости, силы, сноровки, выносливости…» Вот я сижу и пишу эти строки... Я сейчас на четверь века старше папы, когда он писал эти записки, а мой младший сын ровесник моему отцу тогдашнему... Моему старшему сыну на 30 лет больше, чем было отцу, когда он ушел на фронт… И вот уже двадцать пять лет его нет среди нас… Я случайно обнаружила эту тетрадь. И когда начала читать, вдруг поняла, что я не знала своего отца, хотя прожила с ним рядом много лет… Он был кадровым военным. И я помню многих его солдат, когда он был командиром батареи. Несколько раз девчонкой была на стрельбище, видела блиндажи и полигон (учебные, правда). Ну, и Слава Богу. Папа был хорошим командиром. Солдаты его любили. Они были его настоящей семьей, я думаю. И Армия для него была всем. И форма военная для него значила очень многое, потому что даже в отпуске он редко её снимал. И даже после демобилизации в 1973 году, часто ходил в ней. Все, кто знал папу, отмечали его физическую форму. Почти до конца своих дней он держал один и тот же вес. Стройный, подтянутый и аккуратно одетый − таким я его помню".
 
  • Напишите нам
    Мы хотим сделать
    Радио ЗВЕЗДА лучше!
    Нам важно ваше мнение!
  • Напишите нам

    Мы хотим сделать Радио ЗВЕЗДА лучше - нам важно ваше мнение!

  • Голосование
    Спасибо за участие!
    Где Вы чаще всего слушаете радио?
    Где Вы чаще всего слушаете радио?
  • Фотоальбом
  • Озвучиваем по вашей просьбе

    Оставьте заявку с названием рассказа, который вы хотите услышать на Радио ЗВЕЗДА

iTunes

© 2006-2018, ОАО «Телерадиокомпания Вооруженных Сил Российской Федерации «ЗВЕЗДА»
© 2006-2018, ОАО «Телерадиокомпания Вооруженных Сил РФ «ЗВЕЗДА»
© 2006-2018, ОАО «ТРК ВС РФ «ЗВЕЗДА»
Разработка сайта: студия «25-й кадр»